й.
Часа через два, по возвращении домой, явился дворник, незнакомый
человек во фраке и человека четыре в блузах, дурно скрывавших муниципальные
усы и жандармскую выправку. Незнакомец расстегнул фрак и жилет и, с
достоинством указывая на трехцветный шарф, сказал, что он комиссар полиции
Барле (тот самый, который в Народном собрании второго декабря взял за
шиворот человека, взявшего, в свою очередь, Рим, - генерала Удино) и что ему
велено сделать у меня обыск. Я подал ему ключи, и он принялся за дело
совершенно так, как в 1834 году полицмейстер Миллер. (266)
Взошла моя жена; комиссар, как некогда жандармский офицер, приезжавший
от Дубельта, стал извиняться. Жена моя, спокойно и прямо глядя на него,
сказала, когда он, в заключение речи, просил быть снисходительной:
- Это было бы жестокостью с моей стороны не взойти в ваше положение, вы
уже довольно наказаны обязанностью делать то, что вы делаете.
Комиссар покраснел, но не сказал ни слова. Порывшись в бумагах и
отложив целый ворох, он вдруг подошел к камину, понюхал, потрогал золу и,
важно обращаясь ко мне, спросил:
- С какой целью жгли вы бумаги?
- Я не жег бумаг.
- Помилуйте, зола еще теплая.
- Нет, она не теплая.
- Monsieur, vous parlez a un magistral!37
- А зола все же холодная, - сказал я, вспыхнув и подняв голос.
- Что же, я лгу?
- Почему же вы имеете право сомневаться в моих словах... вот с вами
какие-то честные работники, пусть попробуют. Ну, да если б я и жег бумагу:
во-первых, я вправе жечь, а во-вторых, что же вы сделаете?
- Больше у вас нет бумаг?
- Нет.
- У меня есть еще несколько писем, и презанимательных, пойдемте ко мне,
- сказала моя жена.
- Помилуйте, ваши письма...
- Пожалуйста, не церемоньтесь... ведь вы исполняете ваш долг, пойдемте.
Комиссар пошел, слегка взглянул на письма, большей частию из Италии, и
хотел выйти...
- А вот вы и не видали, что тут внизу - письмо из Консьержри, от
арестанта, видите, не хотите ли взять с собой?
- Помилуйте, сударыня, - отвечал квартальный республики, - вы так
предубеждены, мне этого письма вовсе не нужно.
- Что вы намерены сделать с русскими бумагами? - спросил я. (267)
- Их переведут.
- Вот в том-то и дело, откуда вы возьмете переводчика, если из русского
посольства, то это равняется доносу, вы погубите пять, шесть человек. Вы
меня искренно обяжете, если упомянете в proces verbal38, что я настоятельно
прошу взять переводчика из польской эмиграции.
- Я думаю, что это можно.
- Благодарю вас; да вот еще просьба: понимаете вы сколько-нибудь
по-итальянски?
- Немного.
- Я вам покажу два письма; в них слово "Франция" не упомянуто, писавший
их - в руках сардинской полиции, вы увидите по содержанию, что ему плохо
будет, если письма дойдут до нее.
- Mais ah са!39 - заметил комиссар, начинавшей входить в человеческое
достоинство. - Вы, кажется, думаете, что мы в связи со всеми деспотическими
полициями. Нам дела нет до чужих. Поневоле мы должны брать меры у себя,
когда на улицах льется кровь и когда иностранцы мешаются в наши дела.
- Очень хорошо, стало, вы письма можете оставить.
Комиссар не солгал, он действительно немного знал по-итальянски и
потому, повертевши письма, положил их в карман, обещаясь возвратить.
Тем его визит и кончился. Письма итальянца он отдал на другой день, но
мои бумаги канул
Часа через два, по возвращении домой, явился дворник, незнакомый
человек во фраке и человека четыре в блузах, дурно скрывавших муниципальные
усы и жандармскую выправку. Незнакомец расстегнул фрак и жилет и, с
достоинством указывая на трехцветный шарф, сказал, что он комиссар полиции
Барле (тот самый, который в Народном собрании второго декабря взял за
шиворот человека, взявшего, в свою очередь, Рим, - генерала Удино) и что ему
велено сделать у меня обыск. Я подал ему ключи, и он принялся за дело
совершенно так, как в 1834 году полицмейстер Миллер. (266)
Взошла моя жена; комиссар, как некогда жандармский офицер, приезжавший
от Дубельта, стал извиняться. Жена моя, спокойно и прямо глядя на него,
сказала, когда он, в заключение речи, просил быть снисходительной:
- Это было бы жестокостью с моей стороны не взойти в ваше положение, вы
уже довольно наказаны обязанностью делать то, что вы делаете.
Комиссар покраснел, но не сказал ни слова. Порывшись в бумагах и
отложив целый ворох, он вдруг подошел к камину, понюхал, потрогал золу и,
важно обращаясь ко мне, спросил:
- С какой целью жгли вы бумаги?
- Я не жег бумаг.
- Помилуйте, зола еще теплая.
- Нет, она не теплая.
- Monsieur, vous parlez a un magistral!37
- А зола все же холодная, - сказал я, вспыхнув и подняв голос.
- Что же, я лгу?
- Почему же вы имеете право сомневаться в моих словах... вот с вами
какие-то честные работники, пусть попробуют. Ну, да если б я и жег бумагу:
во-первых, я вправе жечь, а во-вторых, что же вы сделаете?
- Больше у вас нет бумаг?
- Нет.
- У меня есть еще несколько писем, и презанимательных, пойдемте ко мне,
- сказала моя жена.
- Помилуйте, ваши письма...
- Пожалуйста, не церемоньтесь... ведь вы исполняете ваш долг, пойдемте.
Комиссар пошел, слегка взглянул на письма, большей частию из Италии, и
хотел выйти...
- А вот вы и не видали, что тут внизу - письмо из Консьержри, от
арестанта, видите, не хотите ли взять с собой?
- Помилуйте, сударыня, - отвечал квартальный республики, - вы так
предубеждены, мне этого письма вовсе не нужно.
- Что вы намерены сделать с русскими бумагами? - спросил я. (267)
- Их переведут.
- Вот в том-то и дело, откуда вы возьмете переводчика, если из русского
посольства, то это равняется доносу, вы погубите пять, шесть человек. Вы
меня искренно обяжете, если упомянете в proces verbal38, что я настоятельно
прошу взять переводчика из польской эмиграции.
- Я думаю, что это можно.
- Благодарю вас; да вот еще просьба: понимаете вы сколько-нибудь
по-итальянски?
- Немного.
- Я вам покажу два письма; в них слово "Франция" не упомянуто, писавший
их - в руках сардинской полиции, вы увидите по содержанию, что ему плохо
будет, если письма дойдут до нее.
- Mais ah са!39 - заметил комиссар, начинавшей входить в человеческое
достоинство. - Вы, кажется, думаете, что мы в связи со всеми деспотическими
полициями. Нам дела нет до чужих. Поневоле мы должны брать меры у себя,
когда на улицах льется кровь и когда иностранцы мешаются в наши дела.
- Очень хорошо, стало, вы письма можете оставить.
Комиссар не солгал, он действительно немного знал по-итальянски и
потому, повертевши письма, положил их в карман, обещаясь возвратить.
Тем его визит и кончился. Письма итальянца он отдал на другой день, но
мои бумаги канул