ь,
потому что хотел сделать больше обыкновенного.
И теперь я сижу в Лондоне, куда меня случайно забросило, - и остаюсь
здесь, потому что не знаю, что из себя делать. Чужая порода людей кишит,
мятется около меня, объятая тяжелым дыханьем океана, мир, распускающийся в
хаос, теряющийся в тумане, в котором очертания смутились, в котором огонь
делает только тусклые пятна.
...А та страна, обмытая темно-синим морем, накрытая темно-синим
небом... Она одна осталась светлой полосой - по ту сторону кладбища.
О Рим, как люблю я возвращаться к твоим обманам, как охотно перебираю я
день за день время, в которое я был пьян тобою!
...Темная ночь. Корсо покрыто народом, кое-где факелы. В Париже уже с
месяц провозглашена республика. Новости пришли из Милана - там дерутся,
народ требует войны, носится слух, что Карл-Альберт идет с войском. Говор
недовольной толпы похож на перемежающийся рев волны, которая то приливает с
шумом, то тихо переводит дух.
Толпы строятся, они идут к пиэмонтскому послу узнать, объявлена ли
война.
- В ряды, в ряды с нами! -кричат десятки голосов.
- Мы - иностранцы. (261)
- Тем лучше, Santo dio29, вы наши гости!
Пошли и мы.
- Вперед гостей, вперед дам, вперед le donne forestiere!30
И толпа с страстным криком одобрения расступилась. Чичероваккио и с ним
молодой римлянин, поэт народных песен, продираются с знаменем, трибун жмет
руки дамам и становится с ними во главе десяти, двенадцати тысяч человек, -
и все двинулось в том величавом и стройном порядке, который свойственен
только одному римскому народу.
Передовые взошли в Палаццо, и через несколько минут двери залы
растворились на балкон. Посол явился успокоить народ и подтвердить весть о
войне, слова его приняты с исступленной радостью. Чичероваккио был на
балконе, сильно освещенный факелами и канделябрами, а возле него осененные
знаменем Италии четыре молодые женщины, все четыре русские - не странно ли?
Я как теперь их вижу на этой каменной трибуне и внизу колыхающийся
бесчисленный народ, мешавший с криками войны и проклятиями иезуитам громкое
"Evviva le donne forestiere"31.
В Англии их и нас освистали бы, осыпали бы грубостями, а может, и
каменьями. Во Франции приняли бы за подкупных агентов. А здесь
аристократический пролетарий, потомок Мария и древних трибунов, горячо и
искренно приветствовал нас. Мы им были приняты в европейскую борьбу... и с
одной Италией не прервалась еще связь любви, по крайней мере сердечной
памяти.
И будто все это было... опьянение, горячка? Может, - но я не завидую
тем, которые не увлеклись тогда изящным сновидением. Долго спать все же
нельзя было; неумолимый Макбет действительной жизни заносил уже свою руку,
чтоб убить "сон"... и
My dream was past -it has no further change!32 (262)
II. В ГРОЗУ
-...Вечером 24 июня, возвращаясь с Place Maubert, я взошел в кафе на
набережной Огсау. Через несколько минут раздался нестройный крик и слышался
все ближе и ближе; я подошел к окну: уродливая, комическая banlieue33 шла из
окрестностей на помощь порядку; неуклюжие, плюгавые полумужики и
полулавочники, несколько навеселе, в скверных мундирах и старинных киверах,
шли быстрым, но беспорядочным шагом с криком: "Да здравствует
Людовик-Наполеон!"
Этот зловещий крик я тут услышал в первый раз. Я не мог выдержать и,
потому что хотел сделать больше обыкновенного.
И теперь я сижу в Лондоне, куда меня случайно забросило, - и остаюсь
здесь, потому что не знаю, что из себя делать. Чужая порода людей кишит,
мятется около меня, объятая тяжелым дыханьем океана, мир, распускающийся в
хаос, теряющийся в тумане, в котором очертания смутились, в котором огонь
делает только тусклые пятна.
...А та страна, обмытая темно-синим морем, накрытая темно-синим
небом... Она одна осталась светлой полосой - по ту сторону кладбища.
О Рим, как люблю я возвращаться к твоим обманам, как охотно перебираю я
день за день время, в которое я был пьян тобою!
...Темная ночь. Корсо покрыто народом, кое-где факелы. В Париже уже с
месяц провозглашена республика. Новости пришли из Милана - там дерутся,
народ требует войны, носится слух, что Карл-Альберт идет с войском. Говор
недовольной толпы похож на перемежающийся рев волны, которая то приливает с
шумом, то тихо переводит дух.
Толпы строятся, они идут к пиэмонтскому послу узнать, объявлена ли
война.
- В ряды, в ряды с нами! -кричат десятки голосов.
- Мы - иностранцы. (261)
- Тем лучше, Santo dio29, вы наши гости!
Пошли и мы.
- Вперед гостей, вперед дам, вперед le donne forestiere!30
И толпа с страстным криком одобрения расступилась. Чичероваккио и с ним
молодой римлянин, поэт народных песен, продираются с знаменем, трибун жмет
руки дамам и становится с ними во главе десяти, двенадцати тысяч человек, -
и все двинулось в том величавом и стройном порядке, который свойственен
только одному римскому народу.
Передовые взошли в Палаццо, и через несколько минут двери залы
растворились на балкон. Посол явился успокоить народ и подтвердить весть о
войне, слова его приняты с исступленной радостью. Чичероваккио был на
балконе, сильно освещенный факелами и канделябрами, а возле него осененные
знаменем Италии четыре молодые женщины, все четыре русские - не странно ли?
Я как теперь их вижу на этой каменной трибуне и внизу колыхающийся
бесчисленный народ, мешавший с криками войны и проклятиями иезуитам громкое
"Evviva le donne forestiere"31.
В Англии их и нас освистали бы, осыпали бы грубостями, а может, и
каменьями. Во Франции приняли бы за подкупных агентов. А здесь
аристократический пролетарий, потомок Мария и древних трибунов, горячо и
искренно приветствовал нас. Мы им были приняты в европейскую борьбу... и с
одной Италией не прервалась еще связь любви, по крайней мере сердечной
памяти.
И будто все это было... опьянение, горячка? Может, - но я не завидую
тем, которые не увлеклись тогда изящным сновидением. Долго спать все же
нельзя было; неумолимый Макбет действительной жизни заносил уже свою руку,
чтоб убить "сон"... и
My dream was past -it has no further change!32 (262)
II. В ГРОЗУ
-...Вечером 24 июня, возвращаясь с Place Maubert, я взошел в кафе на
набережной Огсау. Через несколько минут раздался нестройный крик и слышался
все ближе и ближе; я подошел к окну: уродливая, комическая banlieue33 шла из
окрестностей на помощь порядку; неуклюжие, плюгавые полумужики и
полулавочники, несколько навеселе, в скверных мундирах и старинных киверах,
шли быстрым, но беспорядочным шагом с криком: "Да здравствует
Людовик-Наполеон!"
Этот зловещий крик я тут услышал в первый раз. Я не мог выдержать и,