-tu?.. mais Ici je marrete,
Ici finit tout noble souvenir26.
Но с этих-то проклятых дней и начинается последняя часть моей жизни.
ЗАПАДНЫЕ АРАБЕСКИ
Тетрадь первая
I. СОН
Помните ли, друзья, как хорош был тот зимний день, солнечный, ясный,
когда шесть-семь троек провожали нас до Черной Грязи, когда мы там в
последний раз сдвинули стаканы и, рыдая, расстались?
...Был уже вечер, возок заскрипел по снегу, вы смотрели печально вслед
и не догадывались, что это были похороны и вечная разлука. Все было налицо,
одного только недоставало - ближайшего из близких, он один был далек и как
будто своим отсутствием омыл руки в моем отъезде. (259)
Это было 21 января 1847 года.
С тех пор прошли семь лет27, и какие семь лет! В их числе 1848 и 1852.
Чего и чего не было в это время, и все рухнуло - общее и частное,
европейская революция и домашний кров, свобода мира и личное счастье.
Камня на камне не осталось от прежней жизни, Тогда я был во всей силе
развития, моя предшествовавшая жизнь дала мне залоги. Я смело шел от вас с
опрометчивой самонадеянностью, с надменным доверием к жизни. Я торопился
оторваться от маленькой кучки людей, тесно сжившихся, близко подошедших друг
к другу, связанных глубокой любовью и общим горем. Меня манила даль, ширь,
открытая борьба и вольная речь, я искал независимой арены, мне хотелось
попробовать свои силы на воле...
Теперь я уже и не жду ничего, ничто после виденного и испытанного мною
не удивит меня особенно и не обрадует глубоко: удивление и радость обузданы
воспоминаниями былого, страхом будущего. Почти все стала мне безразлично, и
я равно не желаю ни завтра умереть, ни очень долго жить; пускай себе конец
придет так же случайно и бессмысленно, как начало.
А ведь я нашел все, чего искал, даже признание со стороны старого,
себядовольного мира - да рядом с этим утрату всех верований, всех благ,
предательство, коварные удары из-за угла и вообще такое нравственное
растление, о котором вы не имеете и понятия.
Трудно, очень трудно мне начать эту часть рассказа; отступая от нее, я
написал три предшествующие части, но, наконец, мы с нею лицом к лицу. В
сторону слабость: кто мог пережить, тот должен иметь силу помнить.
С половины 1848 года мне нечего рассказывать, кроме мучительных
испытаний, неотомщенных оскорблений, незаслуженных ударов. В памяти одни
печальные образы, собственные и чужие ошибки - ошибки лиц, ошибки целых
народов. Там, где была возможность спасения, там смерть переехала дорогу...
...Последними днями нашей жизни в Риме заключается светлая часть
воспоминаний, начавшихся с дет(260)ского пробуждения мысли, с отроческого
обручения на Воробьевых горах.
Испуганный Парижем 1847 года, я было раньше раскрыл глаза, но снова
увлекся событиями, кипевшими возле меня. Вся Италия "просыпалась" на моих
глазах! я видел неаполитанского короля, сделанного ручным, и папу, смиренно
просящего милостыню народной любви, - вихрь, поднявший все, унес и меня; вся
Европа взяла одр свой и пошла - в припадке лунатизма, принятого нами за
пробуждение. Когда я пришел в себя, все исчезло - la Sonnambula28,
испуганная полицией, упала с крыши, друзья рассеялись или с ожесточением
добивали друг друга... И я очутился один-одинехонек, между гробов и
колыбелей - сторожем, защитником, мстителем, и ничего не сумел сделат
Ici finit tout noble souvenir26.
Но с этих-то проклятых дней и начинается последняя часть моей жизни.
ЗАПАДНЫЕ АРАБЕСКИ
Тетрадь первая
I. СОН
Помните ли, друзья, как хорош был тот зимний день, солнечный, ясный,
когда шесть-семь троек провожали нас до Черной Грязи, когда мы там в
последний раз сдвинули стаканы и, рыдая, расстались?
...Был уже вечер, возок заскрипел по снегу, вы смотрели печально вслед
и не догадывались, что это были похороны и вечная разлука. Все было налицо,
одного только недоставало - ближайшего из близких, он один был далек и как
будто своим отсутствием омыл руки в моем отъезде. (259)
Это было 21 января 1847 года.
С тех пор прошли семь лет27, и какие семь лет! В их числе 1848 и 1852.
Чего и чего не было в это время, и все рухнуло - общее и частное,
европейская революция и домашний кров, свобода мира и личное счастье.
Камня на камне не осталось от прежней жизни, Тогда я был во всей силе
развития, моя предшествовавшая жизнь дала мне залоги. Я смело шел от вас с
опрометчивой самонадеянностью, с надменным доверием к жизни. Я торопился
оторваться от маленькой кучки людей, тесно сжившихся, близко подошедших друг
к другу, связанных глубокой любовью и общим горем. Меня манила даль, ширь,
открытая борьба и вольная речь, я искал независимой арены, мне хотелось
попробовать свои силы на воле...
Теперь я уже и не жду ничего, ничто после виденного и испытанного мною
не удивит меня особенно и не обрадует глубоко: удивление и радость обузданы
воспоминаниями былого, страхом будущего. Почти все стала мне безразлично, и
я равно не желаю ни завтра умереть, ни очень долго жить; пускай себе конец
придет так же случайно и бессмысленно, как начало.
А ведь я нашел все, чего искал, даже признание со стороны старого,
себядовольного мира - да рядом с этим утрату всех верований, всех благ,
предательство, коварные удары из-за угла и вообще такое нравственное
растление, о котором вы не имеете и понятия.
Трудно, очень трудно мне начать эту часть рассказа; отступая от нее, я
написал три предшествующие части, но, наконец, мы с нею лицом к лицу. В
сторону слабость: кто мог пережить, тот должен иметь силу помнить.
С половины 1848 года мне нечего рассказывать, кроме мучительных
испытаний, неотомщенных оскорблений, незаслуженных ударов. В памяти одни
печальные образы, собственные и чужие ошибки - ошибки лиц, ошибки целых
народов. Там, где была возможность спасения, там смерть переехала дорогу...
...Последними днями нашей жизни в Риме заключается светлая часть
воспоминаний, начавшихся с дет(260)ского пробуждения мысли, с отроческого
обручения на Воробьевых горах.
Испуганный Парижем 1847 года, я было раньше раскрыл глаза, но снова
увлекся событиями, кипевшими возле меня. Вся Италия "просыпалась" на моих
глазах! я видел неаполитанского короля, сделанного ручным, и папу, смиренно
просящего милостыню народной любви, - вихрь, поднявший все, унес и меня; вся
Европа взяла одр свой и пошла - в припадке лунатизма, принятого нами за
пробуждение. Когда я пришел в себя, все исчезло - la Sonnambula28,
испуганная полицией, упала с крыши, друзья рассеялись или с ожесточением
добивали друг друга... И я очутился один-одинехонек, между гробов и
колыбелей - сторожем, защитником, мстителем, и ничего не сумел сделат