еется, двигалась вперед, Национальная
гвардия ее осаживала назад; толпа не слушалась; это оскорбило вооруженных
блузников, они опустили ружья и, повернувшись, стали давить прикладами носки
людей, стоящих впереди; граждане "единой и нераздельной республики"
попятились...
Дело это тем больше удивило меня, что я еще весь был под влиянием
итальянских и, в особенности, римских нравов, где гордое чувство личного
достоинства и телесной неприкосновенности развито в каждом человеке, не
только в факино20, в почтальоне, но и в нищем, который протягивает руку. В
Романье на эту дерзость отвечали бы двадцатью "колтелатами"21. Французы
попятились - может, у них были мозоли?
Случай этот неприятно подействовал на меня; к тому же, пришедши в
hotel, я прочел в газетах руанскую историю. Что же это значит, неужели
герцог Ноаль прав? (257)
Но когда человек хочет верить, его веру трудно искоренить, и, не
доезжая до Авиньона, я забыл марсельские приклады и руанские штыки.
В дилижансе с нами сел дородный, осанистый аббат, средних лет и
приятной наружности. Сначала он ради приличия принялся за молитвенник, но
вскоре, чтоб не дремать, он положил его в карман и начал мило и умно
разговаривать, с классической правильностью языка Портройяля и Сорбонны, с
цитатами и целомудренными остротами.
Действительно, одни французы умеют разговаривать. Немцы признаются в
любви, поверяют тайны, поучают или ругаются. В Англии оттого и любят рауты,
что тут не до разговора... толпа, нет места, все толкутся и толкаются, никто
никого не знает; если же соберется маленькое общество, сейчас скверная
музыка, фальшивое пение, скучные маленькие игры, или гости и хозяева с
необычайной тягостью волочат разговор, останавливаясь, задыхаясь и напоминая
несчастных лошадей, которые, выбившись из сил, тянут против течения по
бечевнику нагруженную барку.
Мне хотелось подразнить аббата республикой и не удалось. Он был доволен
свободой без излишеств, главное без крови и войны, и считал Ламартина
великим человеком, чем-то вроде Перикла.
- И Сафо, - добавил я, не вступая, впрочем, в спор и благодарный за то,
что он не говорил ни слова о религии. Так, болтая, доехали мы до Авиньона
часов в одиннадцать вечера.
- Позвольте мне, - сказал я аббату, наливая ему за ужином вино, -
предложить довольно редкий тост: за республику et pour les hommes de 1eglise
qui sont republicains!22
Аббат встал и заключил несколько цицероновских фраз словами: "A la
Republique future en Russie!"23
"A la Republique universelle!"24 - закричал кондуктор дилижанса и
человека три, сидевших за столом. Мы чокнулись.
Католический поп, два-три сидельца, кондуктор и русские - как же не
всеобщая республика?. (258)
А ведь весело было!
- Куда вы? - спросил я аббата, усаживаясь снова в дилижанс и попросив
его пастырского благословения на курение сигары.
- В Париж, - отвечал он, - я избран в Национальное собрание; я буду
очень рад видеть вас у себя - вот мой адрес.
Это был аббат Сибур, doyen25 чего-то, брат парижского архиерея.
...Через две недели наступало 15 мая, этот грозный ритурнель, за
которым шли страшные июньские дни. Тут все принадлежит не моей биографии - а
биографии рода человеческого...
Об этих днях я много писал.
Я мог бы тут кончить, как старый капитан в старой песне:
Те souviens
гвардия ее осаживала назад; толпа не слушалась; это оскорбило вооруженных
блузников, они опустили ружья и, повернувшись, стали давить прикладами носки
людей, стоящих впереди; граждане "единой и нераздельной республики"
попятились...
Дело это тем больше удивило меня, что я еще весь был под влиянием
итальянских и, в особенности, римских нравов, где гордое чувство личного
достоинства и телесной неприкосновенности развито в каждом человеке, не
только в факино20, в почтальоне, но и в нищем, который протягивает руку. В
Романье на эту дерзость отвечали бы двадцатью "колтелатами"21. Французы
попятились - может, у них были мозоли?
Случай этот неприятно подействовал на меня; к тому же, пришедши в
hotel, я прочел в газетах руанскую историю. Что же это значит, неужели
герцог Ноаль прав? (257)
Но когда человек хочет верить, его веру трудно искоренить, и, не
доезжая до Авиньона, я забыл марсельские приклады и руанские штыки.
В дилижансе с нами сел дородный, осанистый аббат, средних лет и
приятной наружности. Сначала он ради приличия принялся за молитвенник, но
вскоре, чтоб не дремать, он положил его в карман и начал мило и умно
разговаривать, с классической правильностью языка Портройяля и Сорбонны, с
цитатами и целомудренными остротами.
Действительно, одни французы умеют разговаривать. Немцы признаются в
любви, поверяют тайны, поучают или ругаются. В Англии оттого и любят рауты,
что тут не до разговора... толпа, нет места, все толкутся и толкаются, никто
никого не знает; если же соберется маленькое общество, сейчас скверная
музыка, фальшивое пение, скучные маленькие игры, или гости и хозяева с
необычайной тягостью волочат разговор, останавливаясь, задыхаясь и напоминая
несчастных лошадей, которые, выбившись из сил, тянут против течения по
бечевнику нагруженную барку.
Мне хотелось подразнить аббата республикой и не удалось. Он был доволен
свободой без излишеств, главное без крови и войны, и считал Ламартина
великим человеком, чем-то вроде Перикла.
- И Сафо, - добавил я, не вступая, впрочем, в спор и благодарный за то,
что он не говорил ни слова о религии. Так, болтая, доехали мы до Авиньона
часов в одиннадцать вечера.
- Позвольте мне, - сказал я аббату, наливая ему за ужином вино, -
предложить довольно редкий тост: за республику et pour les hommes de 1eglise
qui sont republicains!22
Аббат встал и заключил несколько цицероновских фраз словами: "A la
Republique future en Russie!"23
"A la Republique universelle!"24 - закричал кондуктор дилижанса и
человека три, сидевших за столом. Мы чокнулись.
Католический поп, два-три сидельца, кондуктор и русские - как же не
всеобщая республика?. (258)
А ведь весело было!
- Куда вы? - спросил я аббата, усаживаясь снова в дилижанс и попросив
его пастырского благословения на курение сигары.
- В Париж, - отвечал он, - я избран в Национальное собрание; я буду
очень рад видеть вас у себя - вот мой адрес.
Это был аббат Сибур, doyen25 чего-то, брат парижского архиерея.
...Через две недели наступало 15 мая, этот грозный ритурнель, за
которым шли страшные июньские дни. Тут все принадлежит не моей биографии - а
биографии рода человеческого...
Об этих днях я много писал.
Я мог бы тут кончить, как старый капитан в старой песне:
Те souviens