ете мне вашими недомолвками. Я лет
пятнадцать говорил так о монархии, как вы говорите о республике. Роли
переменились: я, защищая республику, - консерватор, а вы, защищая
легитимистскую монархию, - perturbateur de 1ordre publique14.
Старик и англичанин расхохотались. К нам подошел еще один тощий,
высокий господин, которого нос обессмертил "Шаривари" и Филиппом, - граф
дАргу ("Шаривари" говорил, что его дочь потому не выходит замуж, чтоб не
подписываться: "такая-то, нее (255) Argout"15). Он вступил в разговор, с
уважением обращался со стариком, но на меня смотрел с некоторым удивлением,
близким к отвращению; я заметил это и стал говорить на четыре градуса
краснее.
- Это презамечательная вещь, - сказал мне седой старик: - Вы не первый
русский, которого я встречаю с таким образом мыслей. Вы, русские, или
совершеннейшие рабы царские, или - passez moi le mot16 - анархисты. А из
этого следствие то, что вы еще долго не будете свободными17.
В этом роде продолжался наш политический разговор.
Когда мы подъезжали к Марселю и все стали суетиться о пожитках, я
подошел к старику и, подавая ему свою карточку, сказал, что мне приятно
думать, что спор наш под морскую качку не оставил неприятных следов. Старик
очень мило простился со мной, поострил еще что-то насчет республиканцев,
которых я, наконец, увижу поближе, и подал мне свою карточку. Это был герцог
де Ноаль, родственник Бурбонов и один из главных советников Генриха V.
Случай этот, весьма неважный, я рассказал для пользы и поучения наших
герцогов первых трех классов. Будь на месте Ноаля какой-нибудь сенатор или
тайный советник, он просто принял бы мои слова за дерзость по службе и
послал бы за капитаном корабля.
Один русский министр в 1850 г.18 с своей семьей сидел на пароходе в
карете, чтоб не быть в соприкосновении с пассажирами из обыкновенных
смертных. Можете ли вы себе представить что-нибудь смешнее, как сидеть в
отложенной карете... да еще на море, да еще имея двойной рост.
Надменность наших сановников происходит вовсе не из аристократизма, -
барство выводится; это чувство ливрейных, пудреных слуг в больших домах,
чрезвычайно подлых в одну сторону, чрезвычайно дерзких - в другую.
Аристократ - лицо, а наши - верные слуги (256) престола - вовсе не имеют
личности; они похожи на . павловские медали с надписью: "Не нам, не нам, а
имени твоему". К этому ведет целое воспитание: солдат думает, что его только
потому нельзя бить палками, что у него аннинский крест, станционный
смотритель ставит между ладонью путешественника и своей щекой офицерское
звание, обиженный чиновник указывает на Станислава или Владимира - "не
собой, не собой... а чином своим!"
Выходя из парохода в Марсели, я встретил большую процессию Национальной
гвардии, которая несла в Hotel de Ville бюст свободы, то есть женщину с
огромными кудрями в фригийской шапке. С криком: "Vive la Republique!"19 шли
тысячи вооруженных граждан, и в том числе работники в блузах, взошедшие в
состав Национальной гвардии после 24 февраля. Разумеется, что и я пошел за
ними. Когда процессия подошла к Hotel de Ville, генерал, мэр и комиссар
Временного правительства Демосфен Оливье вышли в сени. Демосфен, как
следовало ожидать по его имени, приготовился произнести речь. Около него
сделали большой круг; толпа, разум
пятнадцать говорил так о монархии, как вы говорите о республике. Роли
переменились: я, защищая республику, - консерватор, а вы, защищая
легитимистскую монархию, - perturbateur de 1ordre publique14.
Старик и англичанин расхохотались. К нам подошел еще один тощий,
высокий господин, которого нос обессмертил "Шаривари" и Филиппом, - граф
дАргу ("Шаривари" говорил, что его дочь потому не выходит замуж, чтоб не
подписываться: "такая-то, нее (255) Argout"15). Он вступил в разговор, с
уважением обращался со стариком, но на меня смотрел с некоторым удивлением,
близким к отвращению; я заметил это и стал говорить на четыре градуса
краснее.
- Это презамечательная вещь, - сказал мне седой старик: - Вы не первый
русский, которого я встречаю с таким образом мыслей. Вы, русские, или
совершеннейшие рабы царские, или - passez moi le mot16 - анархисты. А из
этого следствие то, что вы еще долго не будете свободными17.
В этом роде продолжался наш политический разговор.
Когда мы подъезжали к Марселю и все стали суетиться о пожитках, я
подошел к старику и, подавая ему свою карточку, сказал, что мне приятно
думать, что спор наш под морскую качку не оставил неприятных следов. Старик
очень мило простился со мной, поострил еще что-то насчет республиканцев,
которых я, наконец, увижу поближе, и подал мне свою карточку. Это был герцог
де Ноаль, родственник Бурбонов и один из главных советников Генриха V.
Случай этот, весьма неважный, я рассказал для пользы и поучения наших
герцогов первых трех классов. Будь на месте Ноаля какой-нибудь сенатор или
тайный советник, он просто принял бы мои слова за дерзость по службе и
послал бы за капитаном корабля.
Один русский министр в 1850 г.18 с своей семьей сидел на пароходе в
карете, чтоб не быть в соприкосновении с пассажирами из обыкновенных
смертных. Можете ли вы себе представить что-нибудь смешнее, как сидеть в
отложенной карете... да еще на море, да еще имея двойной рост.
Надменность наших сановников происходит вовсе не из аристократизма, -
барство выводится; это чувство ливрейных, пудреных слуг в больших домах,
чрезвычайно подлых в одну сторону, чрезвычайно дерзких - в другую.
Аристократ - лицо, а наши - верные слуги (256) престола - вовсе не имеют
личности; они похожи на . павловские медали с надписью: "Не нам, не нам, а
имени твоему". К этому ведет целое воспитание: солдат думает, что его только
потому нельзя бить палками, что у него аннинский крест, станционный
смотритель ставит между ладонью путешественника и своей щекой офицерское
звание, обиженный чиновник указывает на Станислава или Владимира - "не
собой, не собой... а чином своим!"
Выходя из парохода в Марсели, я встретил большую процессию Национальной
гвардии, которая несла в Hotel de Ville бюст свободы, то есть женщину с
огромными кудрями в фригийской шапке. С криком: "Vive la Republique!"19 шли
тысячи вооруженных граждан, и в том числе работники в блузах, взошедшие в
состав Национальной гвардии после 24 февраля. Разумеется, что и я пошел за
ними. Когда процессия подошла к Hotel de Ville, генерал, мэр и комиссар
Временного правительства Демосфен Оливье вышли в сени. Демосфен, как
следовало ожидать по его имени, приготовился произнести речь. Около него
сделали большой круг; толпа, разум