изу! (253)
Мы ехали на почтовом пароходе. Общество было довольно большое и, как
всегда, разнообразно составленное: тут были путешественники из Александрии,
Смирны, Мальты. С Ливорно начиная, поднялся страшный весенний ветер: он гнал
пароход с ^неимоверной быстротою и с невыносимой качкой; через два-три часа
палуба покрылась больными дамами, мало-помалу слегли и мужчины, исключая
одного седого старичка француза, англичанина в меховой куртке и меховой
шапке из Канады и меня. Каюты были тоже наполнены больными, и одной духоты и
жара в них было достаточно, чтоб заболеть; мы трое ночью сидели посредине
палубы на чемоданах, покрывшись шинелями и рельверагами, под завыванье ветра
и плеск волн, заливавших иногда переднюю часть палубы. Англичанина я знал: в
прошедшем году мы ехали с ним на одном пароходе из Генуи в Чивита-Веккию.
Случилось, что мы обедали только двое; он весь обед ничего не говорил, но за
десертом, смягченный марсалой и видя, что и я, с своей стороны, не намерен
вступать в разговор, он подал мне сигару и сказал, что "сигары свои он сам
привез из Гаваны". Потом мы разговорились с ним; он был в Южной Америке, в
Калифорнии и говорил, что много раз собирался съездить в Петербург и в
Москву, но не поедет, пока не будет правильного сообщения и прямого между
Лондоном и Петербургом12.
- Вы в Рим? - спросил я его, подъезжая к Чивите.
- Не знаю, - отвечал он.
Я замолчал, полагая, что он принял мой вопрос за нескромный; но он
тотчас добавил:
- Это зависит от того, как климат мне понравится в Чивите. - А вы
остаетесь здесь?
- Да. Пароход пойдет завтра.
Я тогда еще очень мало знал англичан и потому едва мог скрыть смех - и
совсем не мог, когда на другой день, гуляя перед отелем, встретил его в той
же меховой куртке, с портфелью, зрительной трубкой, маленьким несессерчиком,
шествующего перед слугой, навьюченным чемоданом и всяким добром.
- Я в Неаполь, - сказал он, поровнявшись.
- Что же климат, не понравился? (254)
- Скверный.
Я забыл сказать, что в первый проезд он лежал в каюте на койке, которая
была непосредственно над моей; в продолжение ночи он раза три чуть не убил
меня: то страхом, то ногами; в каюте была смертная жара, он несколько раз
ходил пить коньяк с водой и всякий раз, сходя или входя, наступал на меня и
громко кричал, испугавшись:
- Oh - beg pardon - jai avals soif.
- Pas de mal13.
С ним, стало, в этот путь мы встретились как старые знакомые; он с
величайшей похвалой отозвался о том, что я не подвержен морской болезни, - и
подал мне свои гаванские сигары. Совершенно естественно, что через минуту
разговор зашел о февральской революции. Англичанин, разумеется, смотрел на
революцию в Европе как на интересное зрелище, как на источник новых и
любопытных наблюдений и ощущений и рассказывал о революции в
Новоколумбийской республике..
Француз принимал иное участие в этих делах... с ним через пять минут у
меня завязался спор; он отвечал уклончиво, умно, не уступая, впрочем,
ничего, и с чрезвычайной учтивостью. Я защищал республику и революцию.
Старик, не нападая прямо на нее, стоял за исторические формы, как
единственно прочные, народные и способные удовлетворить и справедливому
прогрессу и необходимой оседлости.
- Вы не можете себе представить, - сказал я ему шутя, - какое
оригинальное наслаждение вы доставля
Мы ехали на почтовом пароходе. Общество было довольно большое и, как
всегда, разнообразно составленное: тут были путешественники из Александрии,
Смирны, Мальты. С Ливорно начиная, поднялся страшный весенний ветер: он гнал
пароход с ^неимоверной быстротою и с невыносимой качкой; через два-три часа
палуба покрылась больными дамами, мало-помалу слегли и мужчины, исключая
одного седого старичка француза, англичанина в меховой куртке и меховой
шапке из Канады и меня. Каюты были тоже наполнены больными, и одной духоты и
жара в них было достаточно, чтоб заболеть; мы трое ночью сидели посредине
палубы на чемоданах, покрывшись шинелями и рельверагами, под завыванье ветра
и плеск волн, заливавших иногда переднюю часть палубы. Англичанина я знал: в
прошедшем году мы ехали с ним на одном пароходе из Генуи в Чивита-Веккию.
Случилось, что мы обедали только двое; он весь обед ничего не говорил, но за
десертом, смягченный марсалой и видя, что и я, с своей стороны, не намерен
вступать в разговор, он подал мне сигару и сказал, что "сигары свои он сам
привез из Гаваны". Потом мы разговорились с ним; он был в Южной Америке, в
Калифорнии и говорил, что много раз собирался съездить в Петербург и в
Москву, но не поедет, пока не будет правильного сообщения и прямого между
Лондоном и Петербургом12.
- Вы в Рим? - спросил я его, подъезжая к Чивите.
- Не знаю, - отвечал он.
Я замолчал, полагая, что он принял мой вопрос за нескромный; но он
тотчас добавил:
- Это зависит от того, как климат мне понравится в Чивите. - А вы
остаетесь здесь?
- Да. Пароход пойдет завтра.
Я тогда еще очень мало знал англичан и потому едва мог скрыть смех - и
совсем не мог, когда на другой день, гуляя перед отелем, встретил его в той
же меховой куртке, с портфелью, зрительной трубкой, маленьким несессерчиком,
шествующего перед слугой, навьюченным чемоданом и всяким добром.
- Я в Неаполь, - сказал он, поровнявшись.
- Что же климат, не понравился? (254)
- Скверный.
Я забыл сказать, что в первый проезд он лежал в каюте на койке, которая
была непосредственно над моей; в продолжение ночи он раза три чуть не убил
меня: то страхом, то ногами; в каюте была смертная жара, он несколько раз
ходил пить коньяк с водой и всякий раз, сходя или входя, наступал на меня и
громко кричал, испугавшись:
- Oh - beg pardon - jai avals soif.
- Pas de mal13.
С ним, стало, в этот путь мы встретились как старые знакомые; он с
величайшей похвалой отозвался о том, что я не подвержен морской болезни, - и
подал мне свои гаванские сигары. Совершенно естественно, что через минуту
разговор зашел о февральской революции. Англичанин, разумеется, смотрел на
революцию в Европе как на интересное зрелище, как на источник новых и
любопытных наблюдений и ощущений и рассказывал о революции в
Новоколумбийской республике..
Француз принимал иное участие в этих делах... с ним через пять минут у
меня завязался спор; он отвечал уклончиво, умно, не уступая, впрочем,
ничего, и с чрезвычайной учтивостью. Я защищал республику и революцию.
Старик, не нападая прямо на нее, стоял за исторические формы, как
единственно прочные, народные и способные удовлетворить и справедливому
прогрессу и необходимой оседлости.
- Вы не можете себе представить, - сказал я ему шутя, - какое
оригинальное наслаждение вы доставля