ло, я ему
возражал, сказал прямо, что я совсем не делю его мнения, и потом замолчал.
Между тем рассвело; тут только я заметил, что мой сосед-консерватор
говорил в нос вовсе не от простуды, а оттого, что у него его не было, по
крайне мере недоставало самой видной части. Он, вероятно, заметил, что
открытие это не принесло мне особенного удовольствия, и потому счел нужным
рассказать мне, вроде извинения, историю о потере носа и его восстановлении.
Первая часть была сбивчива - но вторая очень подробна: ему сам Диффенбах
вырезал из руки новый нос, рука была привязана шесть недель к лицу;
"Majestab"9 приезжал в больницу посмотреть, высочайше удивился и одобрил.
Le roi de Prusse, en le voyant,
A dit: cest vraiment etonnant10.
По-видимому, Диффенбах был тогда занят чем-то другим и нос ему вырезал
прескверный. Но вскоре я открыл, что собственноручный нос был наименьшим из
его недостатков.
Переезд наш из Кенигсберга в Берлин был труднее всего путешествия. У
нас взялось откуда-то поверье, что прусские почты хорошо устроены, - это все
вздор. (250) Почтовая езда хороша только во Франции, в Швейцарии да в
Англии. В Англии почтовые кареты до того хорошо устроены, лошади так изящны
и кучера так ловки, что можно ездить из удовольствия. Самые длинные станции
карета несется во весь опор; горы, съезды - все равно. Теперь благодаря
железным дорогам вопрос этот становится историческим, но тогда мы испытали
немецкие почты с их клячами, хуже которых нет ничего на свете, разве одни
немецкие почтальоны.
Дорога от Кенигсберга до Берлина очень длинна; мы взяли семь мест в
дилижансе и отправились. На первой станции кондуктор объявил, чтобы мы брали
наши пожитки и садились в другой дилижанс, благоразумно предупреждая, что за
целость вещей он не отвечает. Я ему заметил, что в Кенигсберге я спрашивал и
мне сказали, что места останутся; кондуктор ссылался на снег и на
необходимость взять дилижанс на полозьях; против этого нечего было сказать.
Мы начали перегружаться с детьми и с пожитками ночью, в мокром снегу. На
следующей станции та же история, и кондуктор уже не давал себе труда
объяснять перемену экипажа. Так мы проехали с полдороги, тут он объявил нам
очень просто, что "нам дадут только пять мест".
- Как пять? вот мой билет.
- Мест больше нет.
Я стал спорить; в почтовом доме отворилось с треском окно, и седая
голова с усами грубо спросила, о чем спор. Кондуктор сказал, что я требую
семь мест, а у него их только пять; я прибавил, что у меня билет и расписка
в получении денег за семь мест. Голова, не обращаясь ко мне, дерзким,
раздавленным русско-немецко-военным голосом сказала кондуктору:
- Ну, не хочет этот господин пяти мест, так бросай пожитки долой, пусть
ждет, когда будут семь пустых мест.
После этого почтенный почтмейстер, которого кондуктор называл "Herr
Major" и которого фамилия была Шверин, захлопнул окно. Обсудив дело, мы, как
русские, решились ехать. Бенвенуто Челлини, как итальянец, в подобном случае
выстрелил бы из пистолета и убил почтмейстера.
Мой сосед, исправленный Диффенбахом, в это время был в трактире; когда
он вскарабкался на свое место и (251) мы поехали, я рассказал ему историю.
Он был выпивши и, следственно, в благодушном расположении; он принял
глубочайшее участие и просил меня дать ему в Берлин записку.
- Вы почтовый чиновник? - спрос
возражал, сказал прямо, что я совсем не делю его мнения, и потом замолчал.
Между тем рассвело; тут только я заметил, что мой сосед-консерватор
говорил в нос вовсе не от простуды, а оттого, что у него его не было, по
крайне мере недоставало самой видной части. Он, вероятно, заметил, что
открытие это не принесло мне особенного удовольствия, и потому счел нужным
рассказать мне, вроде извинения, историю о потере носа и его восстановлении.
Первая часть была сбивчива - но вторая очень подробна: ему сам Диффенбах
вырезал из руки новый нос, рука была привязана шесть недель к лицу;
"Majestab"9 приезжал в больницу посмотреть, высочайше удивился и одобрил.
Le roi de Prusse, en le voyant,
A dit: cest vraiment etonnant10.
По-видимому, Диффенбах был тогда занят чем-то другим и нос ему вырезал
прескверный. Но вскоре я открыл, что собственноручный нос был наименьшим из
его недостатков.
Переезд наш из Кенигсберга в Берлин был труднее всего путешествия. У
нас взялось откуда-то поверье, что прусские почты хорошо устроены, - это все
вздор. (250) Почтовая езда хороша только во Франции, в Швейцарии да в
Англии. В Англии почтовые кареты до того хорошо устроены, лошади так изящны
и кучера так ловки, что можно ездить из удовольствия. Самые длинные станции
карета несется во весь опор; горы, съезды - все равно. Теперь благодаря
железным дорогам вопрос этот становится историческим, но тогда мы испытали
немецкие почты с их клячами, хуже которых нет ничего на свете, разве одни
немецкие почтальоны.
Дорога от Кенигсберга до Берлина очень длинна; мы взяли семь мест в
дилижансе и отправились. На первой станции кондуктор объявил, чтобы мы брали
наши пожитки и садились в другой дилижанс, благоразумно предупреждая, что за
целость вещей он не отвечает. Я ему заметил, что в Кенигсберге я спрашивал и
мне сказали, что места останутся; кондуктор ссылался на снег и на
необходимость взять дилижанс на полозьях; против этого нечего было сказать.
Мы начали перегружаться с детьми и с пожитками ночью, в мокром снегу. На
следующей станции та же история, и кондуктор уже не давал себе труда
объяснять перемену экипажа. Так мы проехали с полдороги, тут он объявил нам
очень просто, что "нам дадут только пять мест".
- Как пять? вот мой билет.
- Мест больше нет.
Я стал спорить; в почтовом доме отворилось с треском окно, и седая
голова с усами грубо спросила, о чем спор. Кондуктор сказал, что я требую
семь мест, а у него их только пять; я прибавил, что у меня билет и расписка
в получении денег за семь мест. Голова, не обращаясь ко мне, дерзким,
раздавленным русско-немецко-военным голосом сказала кондуктору:
- Ну, не хочет этот господин пяти мест, так бросай пожитки долой, пусть
ждет, когда будут семь пустых мест.
После этого почтенный почтмейстер, которого кондуктор называл "Herr
Major" и которого фамилия была Шверин, захлопнул окно. Обсудив дело, мы, как
русские, решились ехать. Бенвенуто Челлини, как итальянец, в подобном случае
выстрелил бы из пистолета и убил почтмейстера.
Мой сосед, исправленный Диффенбахом, в это время был в трактире; когда
он вскарабкался на свое место и (251) мы поехали, я рассказал ему историю.
Он был выпивши и, следственно, в благодушном расположении; он принял
глубочайшее участие и просил меня дать ему в Берлин записку.
- Вы почтовый чиновник? - спрос