лько
лет мечтал, о котором два года хлопотал, в минуту переезда за границу,
поразила меня. Я был уверен, что я его положил в карман, стало, я его
выронил, - где же искать? Его занесло снегом... надобно просить новый,
писать в Ригу, может ехать самому; а тут сделают доклад, догадаются, что я к
минеральным водам еду в январе. Словом, я уже чувствовал себя в Петербурге,
образ Кокошкина и Сахтынского, Дубельта и Николая бродили в голове. Вот тебе
и путешествие, вот и Париж, свобода книгопечатания, камеры и театры... опять
увижу я министерских чиновников, квартальных и всяких других надзирателей,
городовых с двумя блестящими (248) пуговицами на спине, которыми они смотрят
назад... и прежде всего увижу опять небольшого сморщившегося солдата в
тяжелом кивере, на котором написано таинственное "4", обмерзлую казацкую
лошадь. Хоть бы кормилицу-то мне застать еще в "Тавроге", как она говорила.
Между тем заложили большую печальную и угловатую лошадь в крошечные
санки. Я сел с почтальоном в военной шинели и ботфортах, почтальон
классически хлопнул классическим бичом - как вдруг ученый сержант выбежал в
сени в одних панталонах и закричалг
- Halt! Halt! Da ist der vermaledeite Pass6, - и он его держал
развернутым в руках.
Спазматический смех овладел мною.
- Что же вы это со мной делаете? Где вы нашли?
- Посмотрите, - сказал он, ваш русский сержант положил лист в лист, кто
же его там знал, я не догадался повернуть листа...
А ведь прочитал три раза: "Es ergehet deshalb an alle hohe Machte, und
an alle und jeder, welchen Standes und welcher Wiirde sie auch sein mogen:"7
..."В Кенигсберг я приехал усталый от дороги, от забот, от многого.
Выспавшись в пуховой пропасти, я на другой день пошел посмотреть город: на
дворе был теплый зимний день8, хозяин гостиницы предложил проехаться в
санях, лошади были с бубенчиками и колокольчиками, с страусовыми перьями на
голове... и мы были веселы, тяжелая плита была снята с груди, неприятное
чувство страха, щемящее чувство подозрения - отлетели. В окне книжной лавки
были выставлены карикатуры на Николая, я тотчас бросился купить целый запас.
Вечером я был в небольшом, грязном и плохом театре, но я и оттуда
возвратился взволнованным не актерами, а публикой, состоявшей большей частью
из работников и молодых людей; в антрактах все говорили громко и свободно,
все надевали шляпы (чрезвычайно важная вещь, - столько же, сколько право
бороду не брить и пр.). Эта развязность, этот элемент (249) более ясный и
живой, поражает русского при переезде за границу. Петербургское
правительство еще до того грубо и не обтерлось, до того - только деспотизм,
что любит наводить страх, хочет, чтоб перед ним все дрожало, словом хочет не
только власти, но сценической постановки ее. Идеал общественного порядка для
петербургских царей - передняя и казармы".
...Когда мы поехали в Берлин, я сел в кабриолет; возле меня уселся
какой-то закутанный господин; дело было вечером, я не мог его путем
разглядеть. Узнав, что я русский, он начал меня расспрашивать о строгости
полиции, о паспортах - я, разумеется, рассказал ему все, что знал. Потом
зашла речь о Пруссии, он восхвалял бескорыстие прусских чиновников,
превосходство администрации, хвалил короля и, в заключение, сильно напал на
познанских поляков за то, что они нехорошие немцы. Меня это удиви
лет мечтал, о котором два года хлопотал, в минуту переезда за границу,
поразила меня. Я был уверен, что я его положил в карман, стало, я его
выронил, - где же искать? Его занесло снегом... надобно просить новый,
писать в Ригу, может ехать самому; а тут сделают доклад, догадаются, что я к
минеральным водам еду в январе. Словом, я уже чувствовал себя в Петербурге,
образ Кокошкина и Сахтынского, Дубельта и Николая бродили в голове. Вот тебе
и путешествие, вот и Париж, свобода книгопечатания, камеры и театры... опять
увижу я министерских чиновников, квартальных и всяких других надзирателей,
городовых с двумя блестящими (248) пуговицами на спине, которыми они смотрят
назад... и прежде всего увижу опять небольшого сморщившегося солдата в
тяжелом кивере, на котором написано таинственное "4", обмерзлую казацкую
лошадь. Хоть бы кормилицу-то мне застать еще в "Тавроге", как она говорила.
Между тем заложили большую печальную и угловатую лошадь в крошечные
санки. Я сел с почтальоном в военной шинели и ботфортах, почтальон
классически хлопнул классическим бичом - как вдруг ученый сержант выбежал в
сени в одних панталонах и закричалг
- Halt! Halt! Da ist der vermaledeite Pass6, - и он его держал
развернутым в руках.
Спазматический смех овладел мною.
- Что же вы это со мной делаете? Где вы нашли?
- Посмотрите, - сказал он, ваш русский сержант положил лист в лист, кто
же его там знал, я не догадался повернуть листа...
А ведь прочитал три раза: "Es ergehet deshalb an alle hohe Machte, und
an alle und jeder, welchen Standes und welcher Wiirde sie auch sein mogen:"7
..."В Кенигсберг я приехал усталый от дороги, от забот, от многого.
Выспавшись в пуховой пропасти, я на другой день пошел посмотреть город: на
дворе был теплый зимний день8, хозяин гостиницы предложил проехаться в
санях, лошади были с бубенчиками и колокольчиками, с страусовыми перьями на
голове... и мы были веселы, тяжелая плита была снята с груди, неприятное
чувство страха, щемящее чувство подозрения - отлетели. В окне книжной лавки
были выставлены карикатуры на Николая, я тотчас бросился купить целый запас.
Вечером я был в небольшом, грязном и плохом театре, но я и оттуда
возвратился взволнованным не актерами, а публикой, состоявшей большей частью
из работников и молодых людей; в антрактах все говорили громко и свободно,
все надевали шляпы (чрезвычайно важная вещь, - столько же, сколько право
бороду не брить и пр.). Эта развязность, этот элемент (249) более ясный и
живой, поражает русского при переезде за границу. Петербургское
правительство еще до того грубо и не обтерлось, до того - только деспотизм,
что любит наводить страх, хочет, чтоб перед ним все дрожало, словом хочет не
только власти, но сценической постановки ее. Идеал общественного порядка для
петербургских царей - передняя и казармы".
...Когда мы поехали в Берлин, я сел в кабриолет; возле меня уселся
какой-то закутанный господин; дело было вечером, я не мог его путем
разглядеть. Узнав, что я русский, он начал меня расспрашивать о строгости
полиции, о паспортах - я, разумеется, рассказал ему все, что знал. Потом
зашла речь о Пруссии, он восхвалял бескорыстие прусских чиновников,
превосходство администрации, хвалил короля и, в заключение, сильно напал на
познанских поляков за то, что они нехорошие немцы. Меня это удиви