аясь в
многом с ними, например, с Маццини, с Ворцелем. Я не искал их убедить, ни
они - меня; у нас довольно было общего, чтоб идти, не ссорясь, по одной
дороге. Но между нами, братьями одной семьи, близнецами, жившими одной
жизнию, нельзя было так глубоко расходиться.
Еще бы у нас было неминуемое дело, которое бы нас совершенно поглощало,
а то ведь собственно вся наша деятельность была в сфере мышления и
пропаганде наших убеждений... какие же могли быть уступки на этом поле?..
Трещина, которую дала одна из стен нашей дружеской храмины,
увеличилась, как всегда бывает - мелочами, недоразумениями, ненужной
откровенностью там, где лучше было бы молчать - и вредным молчанием там, где
необходимо было говорить; эти вещи решаег один такт сердца, тут нет правил.
Вскоре и в дамском обществе все разладилось. (196)
На ту минуту нечего было делать.
Ехать - ехать вдаль, надолго, непременно ехать! Но ехать было не легко.
На ногах была веревка полицейского надзора и без разрешения Николая
заграничного паспорта мне выдать было невозможно.
ГЛАВА ХХХIII
Частный пристав в должности камердинера. - Обер-полицмейстер Кокошкин.
- "Беспорядок в порядке". - Еще раз Дубельт. - Паспорт.
...За несколько месяцев до кончины моего отца граф Орлов был назначен
на место Бенкендорфа. Я написал тогда к Ольге Александровне, не может ли она
мне выхлопотать заграничного пасса или какой-нибудь вид для приезда в
Петербург, чтоб самому достать его. О. А. отвечала, что второе легче, и я
получил через несколько дней от Орлова "высочайшее" разрешение приехать в
Петербург, на короткое время для устройства дел. Болезнь моего отца, его
кончина, действительное устройство дел и несколько месяцев на даче задержали
меня до зимы. В конце ноября я отправился в Петербург, предварительно подав
просьбу генерал-губернатору о пассе. Я знал, что он не мог разрешить, потому
что я все еще был под строгим надзором полиции, мне хотелось одного, чтоб он
послал запрос в Петербург.
В день отъезда я утром послал взять билет из полиции, но вместо билета
явился квартальный сказать, что есть какие-то затруднения и что сам частный
.пристав будет ко мне. Приехал и он, и попросивши, чтоб я остался с ним
наедине, он таинственно объявил мне новость, что мне пять лет тому назад
въезд в Петербург запрещен и что без высочайшего повеления он билета не
подпишет.
- За этим у нас дело не станет, - скатал я, смеясь, и вынул из кармана
письмо.
Частный пристав, сильно удивленный, прочитав, попросил дозволение
показать обер-полицмейстеру и часа через два прислал мне билет и мою бумагу.
Надобно сказать, что половину разговора мой пристав вел на
необыкновенно очищенном французском (197) языке. Насколько вредно частному
приставу и вообще русскому полицейскому знать по-французски, он испытал
очень горько.
За несколько лет перед тем приехал в Москву с Кавказа какой-то
путешественник, легитимист шевалье Про. Он был в Персии, в Грузии, много
видел и имел неосторожность сильно критиковать тогдашние военные действия на
Кавказе и особенно администрацию. Боясь, что Про будет то же говорить в
Петербурге, генерал-губернатор кавказский благоразумно написал военному
министру, что Про - преопасный военный агент со стороны французского
правительства. Про жил преспокойно в Москве и был хорошо принят кн
многом с ними, например, с Маццини, с Ворцелем. Я не искал их убедить, ни
они - меня; у нас довольно было общего, чтоб идти, не ссорясь, по одной
дороге. Но между нами, братьями одной семьи, близнецами, жившими одной
жизнию, нельзя было так глубоко расходиться.
Еще бы у нас было неминуемое дело, которое бы нас совершенно поглощало,
а то ведь собственно вся наша деятельность была в сфере мышления и
пропаганде наших убеждений... какие же могли быть уступки на этом поле?..
Трещина, которую дала одна из стен нашей дружеской храмины,
увеличилась, как всегда бывает - мелочами, недоразумениями, ненужной
откровенностью там, где лучше было бы молчать - и вредным молчанием там, где
необходимо было говорить; эти вещи решаег один такт сердца, тут нет правил.
Вскоре и в дамском обществе все разладилось. (196)
На ту минуту нечего было делать.
Ехать - ехать вдаль, надолго, непременно ехать! Но ехать было не легко.
На ногах была веревка полицейского надзора и без разрешения Николая
заграничного паспорта мне выдать было невозможно.
ГЛАВА ХХХIII
Частный пристав в должности камердинера. - Обер-полицмейстер Кокошкин.
- "Беспорядок в порядке". - Еще раз Дубельт. - Паспорт.
...За несколько месяцев до кончины моего отца граф Орлов был назначен
на место Бенкендорфа. Я написал тогда к Ольге Александровне, не может ли она
мне выхлопотать заграничного пасса или какой-нибудь вид для приезда в
Петербург, чтоб самому достать его. О. А. отвечала, что второе легче, и я
получил через несколько дней от Орлова "высочайшее" разрешение приехать в
Петербург, на короткое время для устройства дел. Болезнь моего отца, его
кончина, действительное устройство дел и несколько месяцев на даче задержали
меня до зимы. В конце ноября я отправился в Петербург, предварительно подав
просьбу генерал-губернатору о пассе. Я знал, что он не мог разрешить, потому
что я все еще был под строгим надзором полиции, мне хотелось одного, чтоб он
послал запрос в Петербург.
В день отъезда я утром послал взять билет из полиции, но вместо билета
явился квартальный сказать, что есть какие-то затруднения и что сам частный
.пристав будет ко мне. Приехал и он, и попросивши, чтоб я остался с ним
наедине, он таинственно объявил мне новость, что мне пять лет тому назад
въезд в Петербург запрещен и что без высочайшего повеления он билета не
подпишет.
- За этим у нас дело не станет, - скатал я, смеясь, и вынул из кармана
письмо.
Частный пристав, сильно удивленный, прочитав, попросил дозволение
показать обер-полицмейстеру и часа через два прислал мне билет и мою бумагу.
Надобно сказать, что половину разговора мой пристав вел на
необыкновенно очищенном французском (197) языке. Насколько вредно частному
приставу и вообще русскому полицейскому знать по-французски, он испытал
очень горько.
За несколько лет перед тем приехал в Москву с Кавказа какой-то
путешественник, легитимист шевалье Про. Он был в Персии, в Грузии, много
видел и имел неосторожность сильно критиковать тогдашние военные действия на
Кавказе и особенно администрацию. Боясь, что Про будет то же говорить в
Петербурге, генерал-губернатор кавказский благоразумно написал военному
министру, что Про - преопасный военный агент со стороны французского
правительства. Про жил преспокойно в Москве и был хорошо принят кн