ившееся. Мы помогли ей. Дети,
всегда выручающие в этих случаях, послужили предметом разговора, и обед
кончился так мирно, что посторонний, который бы пришел после разговора, не
заметил бы ничего...
После обеда Огарев бросился на своего Кортика, я сел на выслужившую
свои лета жандармскую клячу, и мы выехали в поле. Точно кто-нибудь близкий
умер, так было тяжело; до сих пор Огарев и я, мы думали, что (194) сладим,
что дружба наша сдует разногласие, как пыль; но тон и смысл последних слов
открывал между нами даль, которой мы не предполагали. Так вот она межа -
предел и с тем вместе ценсура! Всю дорогу ни Огарев, ни я не говорили.
Возвращаясь домой, мы грустно покачали головой и оба в один голос сказали:
"Итак, видно, мы опять одни?"
Огарев взял тройку и поехал в Москву, на дороге сочинил он небольшое
стихотворение, из которого я взял эпиграф.
№Ни скорбь, ни скука
Не утомят меня. Всему свой срок,
Я правды речь вел строго в дружней круге,
Ушли друзья в младенческом испуге.
И он ушел - которого, как брата
Иль как сестру, так нежно я любил!
№№№№№№№№№
№№№№№№№№№
Опять одни мы в грустный путь пойдем,
Об истине глася неутомимо,
И пусть мечты и люди идут мимо...
С Грановским я встретился на другой день как ни в чем не бывало -
дурной признак с обеих сторон. Боль еще была так жива, что не имела слов; а
немая боль, ни имеющая исхода, как мышь середь тишины, перегрызает нить за
нитью...
Дни через два я был в Москве. Мы поехали с Огаревым к Е. К. Он
был как-то предупредительно любезен, грустно мил с нами, будто ему нас жаль.
Да что же это такое, точно мы сделали какое-нибудь преступление? Я прямо
спросил Е. К, слышал ли он о нашем споре? Он слышал; говорил, что мы
все слишком погорячились из-за отвлеченных предметов; доказывал, что того
идеального тождества между людьми и мнениями, о котором мы мечтаем, вовсе
нет, что симпатии людей, как химическое сродство, имеют свой предел
насыщения, через который переходить нельзя, не наткнувшись на те стороны, в
которых люди становятся вновь посторонними. Он шутил над нашей молодостью,
пережившей тридцать лет; и все это он говорил с дружбой, с деликатностью -
видно было, что и ему не легко. (195)
Мы расстались мирно. Я, немного краснея, думал о моей "наивности", а
потом, когда остался один и лег в постель, мне показалось, что еще кусок
сердца отхватили- ловко, без боли, но его нет!
Далее не было ничего... а только, все подернулось чем-то темным и
матовым; непринужденность, полный abandon 132 исчезли в нашем круге. Мы
сделались внимательнее, обходили некоторые вопросы, то есть действительно
отступили на "границу химического сродства" - и все это приносило тем больше
горечи и боли, что мы искренно и много любили друг друга.
Может, я был слишком нетерпим, заносчиво спорил, колко отвечал... может
быть... но в сущности я и теперь убежден, что в действительно близких
отношениях тождество религии необходимо, тождество в главных теоретических
убеждениях. Разумеется, одного теоретического согласия недостаточно для
близкой связи между людьми; я был ближе по симпатии, например, с И. В.
Киреевским, чем с многими из наших. Еще больше, можно быть хорошим и верным
союзником, сходясь в каком-нибудь определенном деле и расходясь в мнениях; в
таком отношении я был с людьми, которых бесконечно уважал, не соглаш
всегда выручающие в этих случаях, послужили предметом разговора, и обед
кончился так мирно, что посторонний, который бы пришел после разговора, не
заметил бы ничего...
После обеда Огарев бросился на своего Кортика, я сел на выслужившую
свои лета жандармскую клячу, и мы выехали в поле. Точно кто-нибудь близкий
умер, так было тяжело; до сих пор Огарев и я, мы думали, что (194) сладим,
что дружба наша сдует разногласие, как пыль; но тон и смысл последних слов
открывал между нами даль, которой мы не предполагали. Так вот она межа -
предел и с тем вместе ценсура! Всю дорогу ни Огарев, ни я не говорили.
Возвращаясь домой, мы грустно покачали головой и оба в один голос сказали:
"Итак, видно, мы опять одни?"
Огарев взял тройку и поехал в Москву, на дороге сочинил он небольшое
стихотворение, из которого я взял эпиграф.
№Ни скорбь, ни скука
Не утомят меня. Всему свой срок,
Я правды речь вел строго в дружней круге,
Ушли друзья в младенческом испуге.
И он ушел - которого, как брата
Иль как сестру, так нежно я любил!
№№№№№№№№№
№№№№№№№№№
Опять одни мы в грустный путь пойдем,
Об истине глася неутомимо,
И пусть мечты и люди идут мимо...
С Грановским я встретился на другой день как ни в чем не бывало -
дурной признак с обеих сторон. Боль еще была так жива, что не имела слов; а
немая боль, ни имеющая исхода, как мышь середь тишины, перегрызает нить за
нитью...
Дни через два я был в Москве. Мы поехали с Огаревым к Е. К. Он
был как-то предупредительно любезен, грустно мил с нами, будто ему нас жаль.
Да что же это такое, точно мы сделали какое-нибудь преступление? Я прямо
спросил Е. К, слышал ли он о нашем споре? Он слышал; говорил, что мы
все слишком погорячились из-за отвлеченных предметов; доказывал, что того
идеального тождества между людьми и мнениями, о котором мы мечтаем, вовсе
нет, что симпатии людей, как химическое сродство, имеют свой предел
насыщения, через который переходить нельзя, не наткнувшись на те стороны, в
которых люди становятся вновь посторонними. Он шутил над нашей молодостью,
пережившей тридцать лет; и все это он говорил с дружбой, с деликатностью -
видно было, что и ему не легко. (195)
Мы расстались мирно. Я, немного краснея, думал о моей "наивности", а
потом, когда остался один и лег в постель, мне показалось, что еще кусок
сердца отхватили- ловко, без боли, но его нет!
Далее не было ничего... а только, все подернулось чем-то темным и
матовым; непринужденность, полный abandon 132 исчезли в нашем круге. Мы
сделались внимательнее, обходили некоторые вопросы, то есть действительно
отступили на "границу химического сродства" - и все это приносило тем больше
горечи и боли, что мы искренно и много любили друг друга.
Может, я был слишком нетерпим, заносчиво спорил, колко отвечал... может
быть... но в сущности я и теперь убежден, что в действительно близких
отношениях тождество религии необходимо, тождество в главных теоретических
убеждениях. Разумеется, одного теоретического согласия недостаточно для
близкой связи между людьми; я был ближе по симпатии, например, с И. В.
Киреевским, чем с многими из наших. Еще больше, можно быть хорошим и верным
союзником, сходясь в каком-нибудь определенном деле и расходясь в мнениях; в
таком отношении я был с людьми, которых бесконечно уважал, не соглаш