яются; все идет хорошо, ничего не случилось, а предполагаемое
веселье не налаживается. Жизнь только тогда бойко и хорошо идет, когда не
чувствуешь, как кровь по жилам течет, и не думаешь, как легкие поднимаются.
Если каждый толчок отдается, того и смотри - явится боль, диссонанс, с
которым не всегда сладишь.
Первое время после приезда друзей прошло в чаду и одушевлении
праздников; не успели они миновать, как занемог мой отец. Его кончина,
хлопоты, дела - все это отвлекало от теоретических вопросов. В тиши
соколовской жизни наши разногласия должны были прийти к слову.
Огарев, не видевший меня года четыре, был совершенно в том направлении,
как я. Мы разными путями прошли те же пространства и очутились вместе. К нам
присоединилась Natalie. Серьезные и на первый взгляд подавляющие выводы наши
не пугали ее, она им придавала особый поэтический оттенок.
Споры становились чаще, возвращались на тысячу ладов. Раз мы обедали в
саду. Грановский читал в "Отечественных записках" одно из моих писем об
изучении природы (помнится, об Энциклопедистах) и был им чрезвычайно
доволен.
- Да что же тебе нравится? - спросил я его. - Неужели одна наружная
отделка? С внутренним смыслом его ты не можешь быть согласен.
- Твои мнения, - ответил Грановский, - точно так же исторический момент
в науке мышления, как и самые писания энциклопедистов. Мне в твоих статьях
нравится то, что мне нравится в Вольтере или Дидро; они живо, резко
затрогивают такие вопросы, которые будят человека и толкают вперед, ну, а во
все односторонности твоего воззрения я не хочу вдаваться. Разве кто-нибудь
говорит теперь о теориях Вольтера? (193)
- Неужели же нет никакого мерила истины и мы будим людей только для
того, чтобы им сказать пустяки?
Так продолжался довольно долго разговор. Наконец я заметил, что
развитие науки, что современное состояние ее обязывает нас к принятию
кой-каких истин, независимо от того, хотим мы или нет; что, однажды
узнанные, они перестают быть историческими загадками, а делаются просто
неопровержимыми фактами сознания, как Эвклидовы теоремы, как Кеплеровы
законы, как нераздельность причины и действия, духа и материи.
- Все это так мало обязательно, - возразил Грановский, слегка
изменившись в лице, - что я никогда не приму вашей сухой, холодной мысли
единства тела и духа, с ней исчезает бессмертие души. Может, вам его не
надобно, но я слишком много схоронил, чтоб поступиться этой верой. Личное
бессмертие мне необходимо. ,
- Славно было бы жить на свете, - сказал я, - если бы все то, что
кому-нибудь надобно, сейчас и было бы тут как тут, на манер сказок.
- Подумай, Грановский, - прибавил Огарев, - ведь это своего рода
бегство от несчастья.
- Послушайте, - возразил Грановский, бледный и придавая себе вид
постороннего, - вы меня искренно обяжете, если не будете никогда со мной
говорить об этих предметах, мало ли есть вещей занимательных и о которых
толковать гораздо полезнее и приятнее.
- Изволь, с величайшим удовольствием! - сказал я, чувствуя холод на
лице. Огарев промолчал. Мы все взглянули друг на друга, и этого взгляда было
совершенно достаточно; мы все слишком любили друг друга, чтоб по выражению
лиц не вымерить вполне, что произошло. Ни слова больше, спор не продолжался.
Natalie старалась замаскировать, исправить случ
веселье не налаживается. Жизнь только тогда бойко и хорошо идет, когда не
чувствуешь, как кровь по жилам течет, и не думаешь, как легкие поднимаются.
Если каждый толчок отдается, того и смотри - явится боль, диссонанс, с
которым не всегда сладишь.
Первое время после приезда друзей прошло в чаду и одушевлении
праздников; не успели они миновать, как занемог мой отец. Его кончина,
хлопоты, дела - все это отвлекало от теоретических вопросов. В тиши
соколовской жизни наши разногласия должны были прийти к слову.
Огарев, не видевший меня года четыре, был совершенно в том направлении,
как я. Мы разными путями прошли те же пространства и очутились вместе. К нам
присоединилась Natalie. Серьезные и на первый взгляд подавляющие выводы наши
не пугали ее, она им придавала особый поэтический оттенок.
Споры становились чаще, возвращались на тысячу ладов. Раз мы обедали в
саду. Грановский читал в "Отечественных записках" одно из моих писем об
изучении природы (помнится, об Энциклопедистах) и был им чрезвычайно
доволен.
- Да что же тебе нравится? - спросил я его. - Неужели одна наружная
отделка? С внутренним смыслом его ты не можешь быть согласен.
- Твои мнения, - ответил Грановский, - точно так же исторический момент
в науке мышления, как и самые писания энциклопедистов. Мне в твоих статьях
нравится то, что мне нравится в Вольтере или Дидро; они живо, резко
затрогивают такие вопросы, которые будят человека и толкают вперед, ну, а во
все односторонности твоего воззрения я не хочу вдаваться. Разве кто-нибудь
говорит теперь о теориях Вольтера? (193)
- Неужели же нет никакого мерила истины и мы будим людей только для
того, чтобы им сказать пустяки?
Так продолжался довольно долго разговор. Наконец я заметил, что
развитие науки, что современное состояние ее обязывает нас к принятию
кой-каких истин, независимо от того, хотим мы или нет; что, однажды
узнанные, они перестают быть историческими загадками, а делаются просто
неопровержимыми фактами сознания, как Эвклидовы теоремы, как Кеплеровы
законы, как нераздельность причины и действия, духа и материи.
- Все это так мало обязательно, - возразил Грановский, слегка
изменившись в лице, - что я никогда не приму вашей сухой, холодной мысли
единства тела и духа, с ней исчезает бессмертие души. Может, вам его не
надобно, но я слишком много схоронил, чтоб поступиться этой верой. Личное
бессмертие мне необходимо. ,
- Славно было бы жить на свете, - сказал я, - если бы все то, что
кому-нибудь надобно, сейчас и было бы тут как тут, на манер сказок.
- Подумай, Грановский, - прибавил Огарев, - ведь это своего рода
бегство от несчастья.
- Послушайте, - возразил Грановский, бледный и придавая себе вид
постороннего, - вы меня искренно обяжете, если не будете никогда со мной
говорить об этих предметах, мало ли есть вещей занимательных и о которых
толковать гораздо полезнее и приятнее.
- Изволь, с величайшим удовольствием! - сказал я, чувствуя холод на
лице. Огарев промолчал. Мы все взглянули друг на друга, и этого взгляда было
совершенно достаточно; мы все слишком любили друг друга, чтоб по выражению
лиц не вымерить вполне, что произошло. Ни слова больше, спор не продолжался.
Natalie старалась замаскировать, исправить случ