м, разглядела, как я сказал, в чем мы расходились с Грановским.
Страстно любя его, они начинали восставать против его "романтизма". Они
хотели непременно, чтоб я склонил его на нашу сторону, считая Белинского и
меня представителями их философских мнений.
Так настал 1846 год. Грановский начал новый публичный курс. Вся Москва
опять собралась около его кафедры, опять его пластическая, задумчивая речь
стала потрясать сердца; но той полноты, того увлечения, которое было в
первом курсе, недоставало, будто он устал или какая-то мысль, с которой он
еще не сладил, занимала его, мешала ему. Это так и было, как мы увидим
гораздо позже.
На одной из этих-то лекций, в марте месяце, кто-то из наших общих
знакомых прибежал сломя голову сказать о приезде из чужих краев Огарева и
С.
Мы не видались несколько лет и очень редко переписывались... Что-то
они... как?.. С сильно бьющимся сердцем бросились мы с Грановским к "Яру",
где они остановились. Ну, вот они, наконец - и как переменились, и (191)
какая борода, и не видались несколько лет - мы принялись смотреть вздор,
говорить вздор, хоть и чувствовалось, что хотелось говорить другое.
Наконец, наш маленький круг был почти весь в сборе - теперь-то заживем.
Лето 1845 года мы жили на даче в Соколове. Соколове- это красивый
уголок Московского уезда, верст двадцать от города по тверской дороге. Мы
нанимали там небольшой господский дом, стоявший почти совсем в парке,
который спускался под гору к небольшой речке. С одной стороны его стлалось
наше великороссийское море нив, с другой - открывался пространный вид вдаль,
почему хозяин и не преминул назвать беседку, поставленную там, "Бель-вю"
130.
Соколово некогда принадлежало графам Румянцевым. Богатые помещики,
аристократоры XVIII столетия, при всех своих недостатках были одарены
какой-то шириной вкуса, которую они не передали своим наследникам.,
Старинные барские села и усадьбы по Москве-реке необыкновенно хороши,
особенно те, в которых два последних поколения ничего не поправляли и не
переиначивали.
Прекрасно провели мы там время. Никакое серьезное облако не застилало
летнего неба; много работая и много гуляя, жили мы в нашем парке. К
меньше ворчал, хотя иной раз и случалось ему забирать брови очень высоко и
говорить крупные речи с сильной мимикой. Грановский и Е. приезжали почти
всякую неделю в субботу и оставались ночевать, а иногда уезжали уж в
понедельник. М. С. нанимал неподалеку другую дачу. Часто приходил и он
пешком, в шляпе с широкими полями и в белом сюртуке, как Наполеон в
Лонгвуде, с кузовком набранных грибов, шутил, пел малороссийские песни и
морил со смеху своими рассказами, от которых, я думаю, сам Иоанн Кручивник,
точивший всю жизнь слезы о грехах мира сего, стал бы их точить от хохота...
Сидя дружной кучкой в углу парка под большой липой, мы, бывало, жалели
только об одном, об отсутствии Огарева. Ну вот и он, и в 1846 году мы едем
снова в Соколово, и он с нами, Грановский нанял на все лето неболь(192)шой
флигель, Огарев поместился в антресолях над управляющим, флотским майором
без уха.
И со всем этим через две-три недели неопределенное чувство мне
подсказало, что наша villeggiatura 131 не удалась и что этого не поправишь.
Кому не случалось приготовлять пир, заранее радуясь будущему веселью друзей,
и вот они явл
Страстно любя его, они начинали восставать против его "романтизма". Они
хотели непременно, чтоб я склонил его на нашу сторону, считая Белинского и
меня представителями их философских мнений.
Так настал 1846 год. Грановский начал новый публичный курс. Вся Москва
опять собралась около его кафедры, опять его пластическая, задумчивая речь
стала потрясать сердца; но той полноты, того увлечения, которое было в
первом курсе, недоставало, будто он устал или какая-то мысль, с которой он
еще не сладил, занимала его, мешала ему. Это так и было, как мы увидим
гораздо позже.
На одной из этих-то лекций, в марте месяце, кто-то из наших общих
знакомых прибежал сломя голову сказать о приезде из чужих краев Огарева и
С.
Мы не видались несколько лет и очень редко переписывались... Что-то
они... как?.. С сильно бьющимся сердцем бросились мы с Грановским к "Яру",
где они остановились. Ну, вот они, наконец - и как переменились, и (191)
какая борода, и не видались несколько лет - мы принялись смотреть вздор,
говорить вздор, хоть и чувствовалось, что хотелось говорить другое.
Наконец, наш маленький круг был почти весь в сборе - теперь-то заживем.
Лето 1845 года мы жили на даче в Соколове. Соколове- это красивый
уголок Московского уезда, верст двадцать от города по тверской дороге. Мы
нанимали там небольшой господский дом, стоявший почти совсем в парке,
который спускался под гору к небольшой речке. С одной стороны его стлалось
наше великороссийское море нив, с другой - открывался пространный вид вдаль,
почему хозяин и не преминул назвать беседку, поставленную там, "Бель-вю"
130.
Соколово некогда принадлежало графам Румянцевым. Богатые помещики,
аристократоры XVIII столетия, при всех своих недостатках были одарены
какой-то шириной вкуса, которую они не передали своим наследникам.,
Старинные барские села и усадьбы по Москве-реке необыкновенно хороши,
особенно те, в которых два последних поколения ничего не поправляли и не
переиначивали.
Прекрасно провели мы там время. Никакое серьезное облако не застилало
летнего неба; много работая и много гуляя, жили мы в нашем парке. К
меньше ворчал, хотя иной раз и случалось ему забирать брови очень высоко и
говорить крупные речи с сильной мимикой. Грановский и Е. приезжали почти
всякую неделю в субботу и оставались ночевать, а иногда уезжали уж в
понедельник. М. С. нанимал неподалеку другую дачу. Часто приходил и он
пешком, в шляпе с широкими полями и в белом сюртуке, как Наполеон в
Лонгвуде, с кузовком набранных грибов, шутил, пел малороссийские песни и
морил со смеху своими рассказами, от которых, я думаю, сам Иоанн Кручивник,
точивший всю жизнь слезы о грехах мира сего, стал бы их точить от хохота...
Сидя дружной кучкой в углу парка под большой липой, мы, бывало, жалели
только об одном, об отсутствии Огарева. Ну вот и он, и в 1846 году мы едем
снова в Соколово, и он с нами, Грановский нанял на все лето неболь(192)шой
флигель, Огарев поместился в антресолях над управляющим, флотским майором
без уха.
И со всем этим через две-три недели неопределенное чувство мне
подсказало, что наша villeggiatura 131 не удалась и что этого не поправишь.
Кому не случалось приготовлять пир, заранее радуясь будущему веселью друзей,
и вот они явл