- Р верит in die
Personlichkeit des absoluten Geistes 127 и потому завешивает окно, чтоб ему
не было видно, куда целить, если вздумает в него пустить стрелу.
Но можно было догадаться, что на шутках такое существенное различие в
воззрениях долго не остановится.
На одном листе записной книжки того времени, с видимой arriere pensee
128, помечена следующая сентенция: "Личные отношения много вредят прямоте
мнений. Уважая прекрасные качества лиц, мы жертвуем для них резкостью
мнений. Много надобно сил, чтобы плакать и все-таки уметь подписать приговор
Камилла Демулена",
В этой зависти к силе Робеспьера уже дремали зачатки злых споров 1846
года. (187)
Вопросы, до которых мы коснулись, не были случайны; их, как суженого,
нельзя было на коне объехать. Это те гранитные камни преткновения на дороге
знания, которые во все времена были одни и те же, пугали людей и манили к
себе. И так, как либерализм, последовательно проведенный, непременно
поставит человека лицом к лицу с социальным вопросом, так наука, - если
только человек вверится ей без якоря, - непременно прибьет его своими
волнами к седым утесам, о которые бились - от семи греческих мудрецов до
Канта и Гегеля - все дерзавшие думать. Вместо простых объяснений, почти все
пытались их обогнуть и только покрывали их новыми слоями символов и
аллегорий, оттого-то и теперь они стоят так же грозно, а пловцы боятся ехать
прямо и убедиться, что это вовсе не скалы, а один туман, фантастически
освещенный.
Шаг этот не легок, но я верил и в силы и в волю наших друзей, им же не
вновь приходилось искать фарватера, как Белинскому и мне. Долго бились мы с
ним в беличьем колесе диалектических повторений и выпрыгнули, наконец, из
него на свой страх. У них был наш пример перед глазами и Фейербах в руках.
Долго не верил я, но, наконец, убедился, что если друзья наши не делят
образа доказательств Р(едкина), то, в сущности, все же они с ним согласнее,
чем со мной, и что, при всей независимости их мысли, еще есть истины,
которые их пугают. Кроме Белинского, я расходился со всеми, с Грановским и
Е. К.
Открытие это исполнило меня глубокой печалью порог, за который они
запнулись, однажды приведенный к слову, не мог больше подразумеваться. Споры
вышли из внутренней необходимости снова прийти к одному уровню; для этого
надобно было, так сказать, окликнуться, чтоб узнать, кто где.
Прежде чем мы сами привели в ясность наш теоретический раздор, его
заметило новое поколение, которое стояло несравненно ближе к моему
воззрению. Молодежь не только в университете и лицее сильно читала мои
статьи о "Дилетантизме в науке" и "Письма об изучении природы", но и в
духовных учебных заведениях. О последнем я узнал от графа С. Строгонова,
которому жаловался на это Филарет, грозивший принять душеоборонительные меры
против такой вредоносной яствы. (188)
Около того же времени я иначе узнал об их успехе между семинаристами.
Случай этот мне так дорог, что я не могу не рассказать его.
Сын одного знакомого подмосковного священника, молодой человек лет
семнадцати, приходил несколько раз ко мне за "Отечественными записками".
Застенчивый, он почти ничего не говорил, краснел, мешался и торопился скорее
уйти. Умное и открытое лицо его сильно говорило в его пользу, я переломил,
наконец, его отроческую неуверенность в себе и стал с н
Personlichkeit des absoluten Geistes 127 и потому завешивает окно, чтоб ему
не было видно, куда целить, если вздумает в него пустить стрелу.
Но можно было догадаться, что на шутках такое существенное различие в
воззрениях долго не остановится.
На одном листе записной книжки того времени, с видимой arriere pensee
128, помечена следующая сентенция: "Личные отношения много вредят прямоте
мнений. Уважая прекрасные качества лиц, мы жертвуем для них резкостью
мнений. Много надобно сил, чтобы плакать и все-таки уметь подписать приговор
Камилла Демулена",
В этой зависти к силе Робеспьера уже дремали зачатки злых споров 1846
года. (187)
Вопросы, до которых мы коснулись, не были случайны; их, как суженого,
нельзя было на коне объехать. Это те гранитные камни преткновения на дороге
знания, которые во все времена были одни и те же, пугали людей и манили к
себе. И так, как либерализм, последовательно проведенный, непременно
поставит человека лицом к лицу с социальным вопросом, так наука, - если
только человек вверится ей без якоря, - непременно прибьет его своими
волнами к седым утесам, о которые бились - от семи греческих мудрецов до
Канта и Гегеля - все дерзавшие думать. Вместо простых объяснений, почти все
пытались их обогнуть и только покрывали их новыми слоями символов и
аллегорий, оттого-то и теперь они стоят так же грозно, а пловцы боятся ехать
прямо и убедиться, что это вовсе не скалы, а один туман, фантастически
освещенный.
Шаг этот не легок, но я верил и в силы и в волю наших друзей, им же не
вновь приходилось искать фарватера, как Белинскому и мне. Долго бились мы с
ним в беличьем колесе диалектических повторений и выпрыгнули, наконец, из
него на свой страх. У них был наш пример перед глазами и Фейербах в руках.
Долго не верил я, но, наконец, убедился, что если друзья наши не делят
образа доказательств Р(едкина), то, в сущности, все же они с ним согласнее,
чем со мной, и что, при всей независимости их мысли, еще есть истины,
которые их пугают. Кроме Белинского, я расходился со всеми, с Грановским и
Е. К.
Открытие это исполнило меня глубокой печалью порог, за который они
запнулись, однажды приведенный к слову, не мог больше подразумеваться. Споры
вышли из внутренней необходимости снова прийти к одному уровню; для этого
надобно было, так сказать, окликнуться, чтоб узнать, кто где.
Прежде чем мы сами привели в ясность наш теоретический раздор, его
заметило новое поколение, которое стояло несравненно ближе к моему
воззрению. Молодежь не только в университете и лицее сильно читала мои
статьи о "Дилетантизме в науке" и "Письма об изучении природы", но и в
духовных учебных заведениях. О последнем я узнал от графа С. Строгонова,
которому жаловался на это Филарет, грозивший принять душеоборонительные меры
против такой вредоносной яствы. (188)
Около того же времени я иначе узнал об их успехе между семинаристами.
Случай этот мне так дорог, что я не могу не рассказать его.
Сын одного знакомого подмосковного священника, молодой человек лет
семнадцати, приходил несколько раз ко мне за "Отечественными записками".
Застенчивый, он почти ничего не говорил, краснел, мешался и торопился скорее
уйти. Умное и открытое лицо его сильно говорило в его пользу, я переломил,
наконец, его отроческую неуверенность в себе и стал с н