Смерть приравняла двух непохожих братьев. Кто же из них лучше
воспользовался своим промежутком между двумя немыми и безответными
пропастями? Один истратил и себя и свое достояние, но имел свой медовый
месяц из лучших липовых сот. Положим, что он и был человек бесполезный, но
вреда намеренного никому не делал. Он оставил детей в бедности - плохо; но
они все-таки получили воспитание и должны были получить кой-что от дяди. А
сколько тружеников, работавших всю жизнь, с горькой слезой закрывают глаза,
глядя на детей, кото(185)рым они не могли дать ни воспитания, ни куска
хлеба? Т. Карлейль, утешая людей, слишком умилявшихся над судьбой
несчастного сына Людовика XVI, сказал им: "Это правда, он был воспитан
сапожником, то есть получил то дурное воспитание, которое получали и теперь
получают миллионы детей бедных (Поселяя и работников".
Другой брат совсем не жил, он служил жизнь, так, как священники служат
обедню, то есть с чрезвычайной важностью совершал какой-то привычный ритуал,
более торжественный, чем полезный. Обдумать, зачем он его исполнял, ему было
так же некогда, как его брату. Если из жизни Дмитрия Павловича исключить
два-три случая - Бычка, скачки и кубки да два-три входа и выхода, например,
когда он взошел в университет с сознанием, что он - начальник его, когда он
вышел первый раз из своей комнаты в звезде, когда он представлялся е. и.
величеству, когда водил по аудиториям е. и. высочество, - останется одна
проза, одно деловое, натянутое, официальное утро. Спору нет, мысль о
важности его участия в делах административных доставляла ему удовольствие;
этикет - своего рода поэзия, своего рода артистическая гимнастика, как
парады и танцы; но ведь какая бедная поэзия в сравнении с пышными пирами, в
которых провел свою жизнь" его брат, тайком обвенчавшийся на хорошенькой
барышне с упоительными глазками.
И в дополнение, Дмитрий Павлович своей правильной жизнью, своим
образцовым поведением в нравственном, служебном и гигиеническом отношениях
даже не дошел ни до здоровья, ни до долголетия и умер так же неожиданно, как
его брат, но только с гораздо большими мучениями 125.
Ну, и all right! 126. (186)
ГЛАВА ХХХII
Последняя поездка в Соколова. - Теоретический разрыв. - Натянутое
положение. - Dahin! Dahin!
После примирения с Белинским в 1840 году наша небольшая кучка друзей
шла вперед без значительного разномыслия; были оттенки, личные взгляды, но
главное и общее шло из тех же начал. Могло ли оно так продолжаться навсегда
- я не думаю. Мы должны были дойти до тех пределов, до тех оград, за которые
одни пройдут, а другие зацепятся.
Года через три-четыре я с глубокой горестью стал замечать, что, идучи
из одних и тех же начал, мы приходили к разным выводам, - и это не потому,
чтоб мы их розно понимали, а потому, что они не всем нравились.
Сначала эти споры шли полушутя. Мы смеялись, например, над
малороссийским упрямством Р, старавшегося вывести логическое
построение личного духа. При этом я вспоминаю одну из последних шуток
милого, доброго Крюкова. Он уже был очень болен, мы сидели с Р у
его кровати. День был ненастный, вдруг блеснула молния и вслед за ней
рассыпался сильный удар грома. Р подошел к окну и опустил стору.
- Что же, от этого будет лучше? - спросил я его.
- Как же, - ответил за него Крюков,
воспользовался своим промежутком между двумя немыми и безответными
пропастями? Один истратил и себя и свое достояние, но имел свой медовый
месяц из лучших липовых сот. Положим, что он и был человек бесполезный, но
вреда намеренного никому не делал. Он оставил детей в бедности - плохо; но
они все-таки получили воспитание и должны были получить кой-что от дяди. А
сколько тружеников, работавших всю жизнь, с горькой слезой закрывают глаза,
глядя на детей, кото(185)рым они не могли дать ни воспитания, ни куска
хлеба? Т. Карлейль, утешая людей, слишком умилявшихся над судьбой
несчастного сына Людовика XVI, сказал им: "Это правда, он был воспитан
сапожником, то есть получил то дурное воспитание, которое получали и теперь
получают миллионы детей бедных (Поселяя и работников".
Другой брат совсем не жил, он служил жизнь, так, как священники служат
обедню, то есть с чрезвычайной важностью совершал какой-то привычный ритуал,
более торжественный, чем полезный. Обдумать, зачем он его исполнял, ему было
так же некогда, как его брату. Если из жизни Дмитрия Павловича исключить
два-три случая - Бычка, скачки и кубки да два-три входа и выхода, например,
когда он взошел в университет с сознанием, что он - начальник его, когда он
вышел первый раз из своей комнаты в звезде, когда он представлялся е. и.
величеству, когда водил по аудиториям е. и. высочество, - останется одна
проза, одно деловое, натянутое, официальное утро. Спору нет, мысль о
важности его участия в делах административных доставляла ему удовольствие;
этикет - своего рода поэзия, своего рода артистическая гимнастика, как
парады и танцы; но ведь какая бедная поэзия в сравнении с пышными пирами, в
которых провел свою жизнь" его брат, тайком обвенчавшийся на хорошенькой
барышне с упоительными глазками.
И в дополнение, Дмитрий Павлович своей правильной жизнью, своим
образцовым поведением в нравственном, служебном и гигиеническом отношениях
даже не дошел ни до здоровья, ни до долголетия и умер так же неожиданно, как
его брат, но только с гораздо большими мучениями 125.
Ну, и all right! 126. (186)
ГЛАВА ХХХII
Последняя поездка в Соколова. - Теоретический разрыв. - Натянутое
положение. - Dahin! Dahin!
После примирения с Белинским в 1840 году наша небольшая кучка друзей
шла вперед без значительного разномыслия; были оттенки, личные взгляды, но
главное и общее шло из тех же начал. Могло ли оно так продолжаться навсегда
- я не думаю. Мы должны были дойти до тех пределов, до тех оград, за которые
одни пройдут, а другие зацепятся.
Года через три-четыре я с глубокой горестью стал замечать, что, идучи
из одних и тех же начал, мы приходили к разным выводам, - и это не потому,
чтоб мы их розно понимали, а потому, что они не всем нравились.
Сначала эти споры шли полушутя. Мы смеялись, например, над
малороссийским упрямством Р, старавшегося вывести логическое
построение личного духа. При этом я вспоминаю одну из последних шуток
милого, доброго Крюкова. Он уже был очень болен, мы сидели с Р у
его кровати. День был ненастный, вдруг блеснула молния и вслед за ней
рассыпался сильный удар грома. Р подошел к окну и опустил стору.
- Что же, от этого будет лучше? - спросил я его.
- Как же, - ответил за него Крюков,