Ведь это стоит того, что человек,
сосланный за политические проступки, без всякой необходимости поехал по зову
генерал-адъютанта. О, Русь!.. Что же тут удивительного, что иностранцы
ничего не понимают, глядя на нас!
.Второй раз я видел его в Петербурге, именно в то время, когда меня
ссылали в Новгород. Сергей Григорьевич жил у брата своего, министра
внутренних дел, Я входил в залу в то самое время, как Строганов выходил. Он
был в белых штанах и во всех своих регалиях, лента через плечо; он ехал во
.дворец. Увидя меня, он остановился и, отведя меня в сторону, стал
расспрашивать о моем деле. Он и его брат были возмущены безобразием моей
ссылки.
Это было во время болезни моей жены, несколько дней после рождения
малютки, который умер. Должно . быть, в моих глазах, словах было видно
большое негодование или раздражение, потому что Строгонов вдруг стал меня
уговаривать, чтобы я переносил испытания с христианской кротостью.
- Поверьте, - говорил он, - каждому на свой пай достается нести крест.
"Даже и очень много иногда", - подумал я, глядя на всевозможные кресты
и крестики, застилавшие его грудь, и не мог удержаться, чтоб не улыбнуться.
Он догадался и покраснел. (182)
- Вы, верно, думаете, - сказал он, - хорошо, мол, ему проповедовать.
Поверьте, что tout est compense 123, - по крайней мере так думает Азаис.
Сверх проповеди, он и Жуковский действительно хлопотали обо мне, но
челюсти бульдога, вцепившегося в меня, не легко было разнять.
Поселившись в 1842 году в Москве, я стал иногда бывать у Строгонова. Он
ко мне благоволил, но иногда будировал. Мне очень нравились эти приливы и
отливы. Когда он бывал в либеральном направлении, он говорил о книгах и
журналах, восхвалял университет и все сравнивал его с тем жалким положением,
в котором он был в мое время. Но когда он был в консервативном направлении,
тогда упрекал, что я не служу и что у меня нет религии, бранил мои статьи,
говоря, что я развращаю студентов, бранил молодых профессоров, толковал, что
они его больше и больше ставят в необходимость изменить присяге или закрыть
их кафедры.
- Я знаю, какой крик поднимется от этого, вы первый будете меня
называть вандалом.
Я склонил голову в знак подтверждения и прибавил:
- Вы этого никогда не сделаете, и потешу я вас могу искренно
поблагодарить за хорошее мнение обо мне.
- Непременно сделаю, - ворчал Строгонов, потягивая ус и желтея, - вы
увидите.
Мы все знали, что он ничего подобного не предпримет, за это можно было
позволить ему периодически постращать, особенно взяв в расчет его майорат,
его чин и почечуй.
Раз как-то он до того зарапортовался, говоривши со мной, что, браня все
революционное, рассказал мне, как 14 декабря Т. ушел с площади, расстроенный
прибежал в дом к его отцу и, не зная, что делать, подошел к окну и стал
барабанить по стеклу; так прошло некоторое время. Француженка, бывшая
гувернанткой в их доме, не выдержала и громко сказала ему: "Постыдитесь, тут
ли ваше место, когда кровь ваших друзей льется на площади, так-то вы
понимаете ваш долг?" Он схватил шляпу и пошел - куда вы думаете? -
спрятаться к австрийскому послу. (183)
- Конечно, ему следовало бы идти в полицию и донести, - сказал я.
- Как? - спросил удивленный Строгонов и почти попятился от меня.
- Или вы считаете, как француженка, - сказал я,
сосланный за политические проступки, без всякой необходимости поехал по зову
генерал-адъютанта. О, Русь!.. Что же тут удивительного, что иностранцы
ничего не понимают, глядя на нас!
.Второй раз я видел его в Петербурге, именно в то время, когда меня
ссылали в Новгород. Сергей Григорьевич жил у брата своего, министра
внутренних дел, Я входил в залу в то самое время, как Строганов выходил. Он
был в белых штанах и во всех своих регалиях, лента через плечо; он ехал во
.дворец. Увидя меня, он остановился и, отведя меня в сторону, стал
расспрашивать о моем деле. Он и его брат были возмущены безобразием моей
ссылки.
Это было во время болезни моей жены, несколько дней после рождения
малютки, который умер. Должно . быть, в моих глазах, словах было видно
большое негодование или раздражение, потому что Строгонов вдруг стал меня
уговаривать, чтобы я переносил испытания с христианской кротостью.
- Поверьте, - говорил он, - каждому на свой пай достается нести крест.
"Даже и очень много иногда", - подумал я, глядя на всевозможные кресты
и крестики, застилавшие его грудь, и не мог удержаться, чтоб не улыбнуться.
Он догадался и покраснел. (182)
- Вы, верно, думаете, - сказал он, - хорошо, мол, ему проповедовать.
Поверьте, что tout est compense 123, - по крайней мере так думает Азаис.
Сверх проповеди, он и Жуковский действительно хлопотали обо мне, но
челюсти бульдога, вцепившегося в меня, не легко было разнять.
Поселившись в 1842 году в Москве, я стал иногда бывать у Строгонова. Он
ко мне благоволил, но иногда будировал. Мне очень нравились эти приливы и
отливы. Когда он бывал в либеральном направлении, он говорил о книгах и
журналах, восхвалял университет и все сравнивал его с тем жалким положением,
в котором он был в мое время. Но когда он был в консервативном направлении,
тогда упрекал, что я не служу и что у меня нет религии, бранил мои статьи,
говоря, что я развращаю студентов, бранил молодых профессоров, толковал, что
они его больше и больше ставят в необходимость изменить присяге или закрыть
их кафедры.
- Я знаю, какой крик поднимется от этого, вы первый будете меня
называть вандалом.
Я склонил голову в знак подтверждения и прибавил:
- Вы этого никогда не сделаете, и потешу я вас могу искренно
поблагодарить за хорошее мнение обо мне.
- Непременно сделаю, - ворчал Строгонов, потягивая ус и желтея, - вы
увидите.
Мы все знали, что он ничего подобного не предпримет, за это можно было
позволить ему периодически постращать, особенно взяв в расчет его майорат,
его чин и почечуй.
Раз как-то он до того зарапортовался, говоривши со мной, что, браня все
революционное, рассказал мне, как 14 декабря Т. ушел с площади, расстроенный
прибежал в дом к его отцу и, не зная, что делать, подошел к окну и стал
барабанить по стеклу; так прошло некоторое время. Француженка, бывшая
гувернанткой в их доме, не выдержала и громко сказала ему: "Постыдитесь, тут
ли ваше место, когда кровь ваших друзей льется на площади, так-то вы
понимаете ваш долг?" Он схватил шляпу и пошел - куда вы думаете? -
спрятаться к австрийскому послу. (183)
- Конечно, ему следовало бы идти в полицию и донести, - сказал я.
- Как? - спросил удивленный Строгонов и почти попятился от меня.
- Или вы считаете, как француженка, - сказал я,