не удерживая больше
смеха, - что его обязанность была идти на площадь и стрелять в Николая?
- Видите, - заметил Строгонов, поднимая плечи и нехотя посматривая на
дверь, - какой у вас несчастный pli 124 ума, я только говорю, что вот эти
люди... когда нет истинных, моральных, основанных на вере принципов, когда
они сходят с прямого пути... все путается. Вы с летами все это увидите.
До этих лет я еще не дожил, но эту сторону ненаходчивости у Строгонова,
над которой часто зло подсмеивался Чаадаев, я, совсем напротив, ставлю ему в
большое достоинство.
Говорят, что во время совершенного помрачения духа нашего невского
Саула, после февральской революции, увлекся и Строгонов. Он будто бы настоял
в новом ценсурном совете на воспрещении пропускать что бы то ни было из
писанного мною. Я это принимаю за действительный знак его хорошего
расположения ко мне; услышав это, я принялся за русскую типографию. Но Саул
шел дальше. Вскоре реакция обошла и перешла нашего графа, он не хотел быть
палачом университета и вышел из попечителей. Но это еще не все. Через
два-три месяца после Строгонова вышел в отставку и Голохвастов, устрашенный
рядом безумных мер, которые ему предписывались из Петербурга.
Так окончилась публичная карьера Дмитрия Павловича, и он, как настоящий
москвич, сложив с себя бремя государственных дел, расположился важно
отдохнуть, занимаясь сельским хозяйством и Окруженный семьей, рысаками и
хорошо переплетенными книгами.
Во внутренней жизни его в продолжение его кураторства все шло
благополучно, то есть в свое время являлись на свет дети, в свое время у них
резались зубы. Имение было ограждено законными наследниками. Сверх того,
(184) еще одно лицо обрадовало и согрело последние десять лет его жизни. Я
говорю о приобретении Бычка, первого рысака по бегу, красоте, мышцам и
копытам не только Москвы, но и всей России. Бычок представлял поэтическую
сторону серьезного существования Дмитрия Павловича. У него в кабинете висели
несколько портретов Бычка, писанных масляными красками и акварелью. Как
представляют Наполеона - то худым консулом с длинными и мокрыми волосами, то
жирным императором с клочком волос на лбу, сидящим верхом на стуле с
коротенькими ножками, то императором, отрешенным от дел, стоящим, заложив
руки за спину, "а скале середь плещущего океана, - так и Бычок был
представлен в разных моментах своей блестящей жизни: в стойле, где он провел
свою юность, в поле - свободный, с небольшой уздечкой, наконец, заложенный
едва видимой, невесомой упряжью в крошечную коробочку на полозьях, и возле
него кучер в бархатной шапке, в синем кафтане, с бородой, так правильно
расчесанной, как у ассирийских царей-быков, - тот самый кучер, который
выиграл на нем не знаю сколько кубков Сазиковой работы, стоявших под стеклом
в зале.
Казалось бы, отделавшись от скучных забот по университету, с огромным
именьем и огромным доходом, с двумя звездами и четырьмя детьми, тут-то бы и
жить да поживать. Судьба решила иначе; вскоре после своей отставки Дмитрий
Павлович, здоровый, сильный мужчина, лет пятидесяти с чем-то, занемог, хуже
да хуже, сделалась горловая чахотка, и он умер после тяжелой и мучительной
болезни в 1849 году.
И вот, я поневоле останавливаюсь в раздумье перед этими двумя могилами,
и ряд странных вопросов, о которых я упомянул, снова представляется уму.
смеха, - что его обязанность была идти на площадь и стрелять в Николая?
- Видите, - заметил Строгонов, поднимая плечи и нехотя посматривая на
дверь, - какой у вас несчастный pli 124 ума, я только говорю, что вот эти
люди... когда нет истинных, моральных, основанных на вере принципов, когда
они сходят с прямого пути... все путается. Вы с летами все это увидите.
До этих лет я еще не дожил, но эту сторону ненаходчивости у Строгонова,
над которой часто зло подсмеивался Чаадаев, я, совсем напротив, ставлю ему в
большое достоинство.
Говорят, что во время совершенного помрачения духа нашего невского
Саула, после февральской революции, увлекся и Строгонов. Он будто бы настоял
в новом ценсурном совете на воспрещении пропускать что бы то ни было из
писанного мною. Я это принимаю за действительный знак его хорошего
расположения ко мне; услышав это, я принялся за русскую типографию. Но Саул
шел дальше. Вскоре реакция обошла и перешла нашего графа, он не хотел быть
палачом университета и вышел из попечителей. Но это еще не все. Через
два-три месяца после Строгонова вышел в отставку и Голохвастов, устрашенный
рядом безумных мер, которые ему предписывались из Петербурга.
Так окончилась публичная карьера Дмитрия Павловича, и он, как настоящий
москвич, сложив с себя бремя государственных дел, расположился важно
отдохнуть, занимаясь сельским хозяйством и Окруженный семьей, рысаками и
хорошо переплетенными книгами.
Во внутренней жизни его в продолжение его кураторства все шло
благополучно, то есть в свое время являлись на свет дети, в свое время у них
резались зубы. Имение было ограждено законными наследниками. Сверх того,
(184) еще одно лицо обрадовало и согрело последние десять лет его жизни. Я
говорю о приобретении Бычка, первого рысака по бегу, красоте, мышцам и
копытам не только Москвы, но и всей России. Бычок представлял поэтическую
сторону серьезного существования Дмитрия Павловича. У него в кабинете висели
несколько портретов Бычка, писанных масляными красками и акварелью. Как
представляют Наполеона - то худым консулом с длинными и мокрыми волосами, то
жирным императором с клочком волос на лбу, сидящим верхом на стуле с
коротенькими ножками, то императором, отрешенным от дел, стоящим, заложив
руки за спину, "а скале середь плещущего океана, - так и Бычок был
представлен в разных моментах своей блестящей жизни: в стойле, где он провел
свою юность, в поле - свободный, с небольшой уздечкой, наконец, заложенный
едва видимой, невесомой упряжью в крошечную коробочку на полозьях, и возле
него кучер в бархатной шапке, в синем кафтане, с бородой, так правильно
расчесанной, как у ассирийских царей-быков, - тот самый кучер, который
выиграл на нем не знаю сколько кубков Сазиковой работы, стоявших под стеклом
в зале.
Казалось бы, отделавшись от скучных забот по университету, с огромным
именьем и огромным доходом, с двумя звездами и четырьмя детьми, тут-то бы и
жить да поживать. Судьба решила иначе; вскоре после своей отставки Дмитрий
Павлович, здоровый, сильный мужчина, лет пятидесяти с чем-то, занемог, хуже
да хуже, сделалась горловая чахотка, и он умер после тяжелой и мучительной
болезни в 1849 году.
И вот, я поневоле останавливаюсь в раздумье перед этими двумя могилами,
и ряд странных вопросов, о которых я упомянул, снова представляется уму.