было временем наибольшей политической
экзальтации; мог ли же я остаться в хороших отношениях с таким усердным
слугою Николая?
Формализм его и это вечное священнодействие, mise en scene 119 себя,
иногда вводили его в самые забавные (178) истории, из которых, вечно занятый
сохранением достоинства и постоянно довольный собой, он не умел никогда
ловко вывернуться.
Как председатель московского ценсурного комитета, он, разумеется,
тяжелой гирей висел на нем и сделал то, что впоследствии книги и статьи
посылали ценсировать в Петербург. В Москве был старик Мяснов, большой
охотник до лошадей, он составил какую-то генеалогическую таблицу лошадиных
родов и, желая выиграть время, просил позволения посылать в ценсуру
корректурные листы - вместо рукописи, в которой, вероятно, хотел сделать
поправки. Голохвастов затруднился, произнес длинную речь, где плодовито
изложил pro и contra 120, и заключил ее тем, что, впрочем, разрешить
присылку корректурных листов в ценсуру можно, буде автор удостоверит, что в
его книге нет ничего против правительства, религии и нравственности.
Холерический и раздражительный Мяснов встал и с серьезным видом сказал:
- Так как это дело остается на моей ответственности, то я считаю
необходимым оговориться, в книге моей, конечно, нет ни одного слова против
правительства, ни против нравственности, но насчет религии я не так уверен.
- Помилуйте! - сказал удивленный Голохвастов.
- А вот, извольте видеть, в Кормчей книге есть статья, так гласящая:
"Над корчагами клянущие, волосы плетущие и на конские ристалища ходящие да
будут преданы анафеме". А я в моей книге очень много говорю о конских
ристалищах, так, право, и не знаю...
- Это не может быть препятствием, - заметил Голохвастов.
- Покорнейше вас благодарю за разрешение сомнения, - ответил колкий
старик, откланиваясь.
Когда я возвратился из второй ссылки, положение Голохвастова в
университете было не прежнее. На место князя Сергий Михайловича поступил
граф Сергей Григорьевич Строганов. Понятия Строгонова, сбивчивые и неясные,
были все же несравненно образованнее. Он хотел поднять университет в глазах
государя, отстаивал его права, защищал студентов от полицейских набегов и
был (179) либерален, насколько можно быть либеральным, нося на плечах
генерал-адъютантский "наш" с палочкой внутри и будучи смиренным обладателем
строгановского майората. В этих случаях не надо забывать la difficulte
vaincue 121
- Какая страшная повесть Гоголева "Шинель", - сказал раз Строгонов Е.
К, - ведь это привидение на мосту тащит просто с каждого из нас шинель
с плеч. Поставьте себя в мое положение и взгляните на эту повесть.
- Мне о-очень т-трудно, - отвечал К(орш), - я не привык рассматривать
предметы с точки зрения человека, имеющего тридцать тысяч душ.
Действительно, с такими двумя бельмами, как майорат и "наш" с палочкой,
трудно ясно смотреть на божий свет, и граф Строгонов иногда заступал
постромку, делался чисто-начисто генерал-адъютантом, то есть
взбалмошно-грубым, особенно когда у него разыгрывался его желчный почечуй,
но генеральской выдержки у него недоставало, и в этом снова выражалась
добрая сторона его натуры. Для объяснения того, что я хочу сказать, приведу
один пример.
Раз кончивший курс казенный студент, очень хорошо занимавшийся и
опред
экзальтации; мог ли же я остаться в хороших отношениях с таким усердным
слугою Николая?
Формализм его и это вечное священнодействие, mise en scene 119 себя,
иногда вводили его в самые забавные (178) истории, из которых, вечно занятый
сохранением достоинства и постоянно довольный собой, он не умел никогда
ловко вывернуться.
Как председатель московского ценсурного комитета, он, разумеется,
тяжелой гирей висел на нем и сделал то, что впоследствии книги и статьи
посылали ценсировать в Петербург. В Москве был старик Мяснов, большой
охотник до лошадей, он составил какую-то генеалогическую таблицу лошадиных
родов и, желая выиграть время, просил позволения посылать в ценсуру
корректурные листы - вместо рукописи, в которой, вероятно, хотел сделать
поправки. Голохвастов затруднился, произнес длинную речь, где плодовито
изложил pro и contra 120, и заключил ее тем, что, впрочем, разрешить
присылку корректурных листов в ценсуру можно, буде автор удостоверит, что в
его книге нет ничего против правительства, религии и нравственности.
Холерический и раздражительный Мяснов встал и с серьезным видом сказал:
- Так как это дело остается на моей ответственности, то я считаю
необходимым оговориться, в книге моей, конечно, нет ни одного слова против
правительства, ни против нравственности, но насчет религии я не так уверен.
- Помилуйте! - сказал удивленный Голохвастов.
- А вот, извольте видеть, в Кормчей книге есть статья, так гласящая:
"Над корчагами клянущие, волосы плетущие и на конские ристалища ходящие да
будут преданы анафеме". А я в моей книге очень много говорю о конских
ристалищах, так, право, и не знаю...
- Это не может быть препятствием, - заметил Голохвастов.
- Покорнейше вас благодарю за разрешение сомнения, - ответил колкий
старик, откланиваясь.
Когда я возвратился из второй ссылки, положение Голохвастова в
университете было не прежнее. На место князя Сергий Михайловича поступил
граф Сергей Григорьевич Строганов. Понятия Строгонова, сбивчивые и неясные,
были все же несравненно образованнее. Он хотел поднять университет в глазах
государя, отстаивал его права, защищал студентов от полицейских набегов и
был (179) либерален, насколько можно быть либеральным, нося на плечах
генерал-адъютантский "наш" с палочкой внутри и будучи смиренным обладателем
строгановского майората. В этих случаях не надо забывать la difficulte
vaincue 121
- Какая страшная повесть Гоголева "Шинель", - сказал раз Строгонов Е.
К, - ведь это привидение на мосту тащит просто с каждого из нас шинель
с плеч. Поставьте себя в мое положение и взгляните на эту повесть.
- Мне о-очень т-трудно, - отвечал К(орш), - я не привык рассматривать
предметы с точки зрения человека, имеющего тридцать тысяч душ.
Действительно, с такими двумя бельмами, как майорат и "наш" с палочкой,
трудно ясно смотреть на божий свет, и граф Строгонов иногда заступал
постромку, делался чисто-начисто генерал-адъютантом, то есть
взбалмошно-грубым, особенно когда у него разыгрывался его желчный почечуй,
но генеральской выдержки у него недоставало, и в этом снова выражалась
добрая сторона его натуры. Для объяснения того, что я хочу сказать, приведу
один пример.
Раз кончивший курс казенный студент, очень хорошо занимавшийся и
опред