лько отсутствие "завиральных идей", но и вообще
всяких происшествий в жизни. Голохвастов не имел ни одной любовной интриги,
ни одного дуэля, не играл отроду в карты, ни разу не напивался допьяна, но
часто по воскресеньям ездил к обедне, и не просто к обедне, а к обедне в
домовую церковь князя Голицына. К этому надобно прибавить мастерской
французский язык, округленные манеры и одну страсть, страсть совершенно
невинную, - к лошадям.
Только что Голицын придумал, как уж Николай опять несся стремглав в
Москву. Тут Голицын поймал его, пока он не ударился в Тулу, и представил ему
Дмитрия Павловича. Он вышел от государятоварищем попечителя.
С этого времени Дмитрий Павлович начал приметно толстеть, наружность
его выражала еще больше важности; он стал как-то больше говорить в нос, чем
прежде, и фрак стал носить как-то пошире, без звезды, но, видимо,
предчувствуя ее.
До его назначения в университет мы были с ним настолько близки,
насколько различие лет позволяло (он был лет 16 старше меня). Тут я с ним
чуть не рассорился, по крайней мере лет десять кряду мы смотрели друг на
друга с неприязненным холодом.
Частной причины на это не было никакой. Его поведение относительно меня
было всегда исполнено деликатности, без ненужной короткости, без
оскорбительного отдаления. Это потому заслуживает внимания, что отец мой, с
своей стороны, стараясь нас сблизить, делал все, что следует, чтоб поселить
между нами ненависть.
Он постоянно толковал мне, что Сенатор и Дмитрий (177) Павлович - мои
естественные покровители, что я должен быть к ним прибежен, что я должен
ценить их родственную ласку. К этому он прибавлял, что само собою
разумеется, что все их знаки внимания оказываются собственно для него, а не
для меня. Относительно старика Сенатора, к которому я привык почти столько
же, сколько к моему отцу, с той разницей, что его я не боялся, мне эти слова
ничего не значили, но от Голохвастова они меня отдаляли, и если не отдалили,
то это благодаря такту, с каким себя Голохвастов постоянно вел.
Вещи эти отец мой говорил не в минуту досады, а в самом лучшем
расположении духа, и это оттого, что в екатерининском веке клиентизм был
обыкновенен-, подчиненные не смели сердиться за "ты" от начальника и все на
свете открыто искали милостивцев и покровителей.
Когда Дмитрий Павлович был назначен в университет, я думал точно так,
как князь Сергий Михайлович, что это будет очень полезно для университета;
вышло совсем напротив. Бели бы Голохвастов тогда попал в губернаторы или в
обер-прокуроры, весьма можно предположить, что он был бы лучше многих
губернаторов и многих обер-прокуроров. Место в университете было совсем не
по нем; свой холодный формализм, свое педантство он употребил на мелочное,
пансионское управление студентами; такого вмешательства начальства в жизнь
аудитории, такого педельства на большом размере не было при самом Писареве.
И тем хуже, что Голохвастов сделался в нравственном отношении то, что были
Панин и Писарев для волос и пуговиц.
Прежде в нем было, при всем можайско-верейском торизме его, что-то
образованно-либеральное, любовь к законности, негодование против произвола,
против чиновничьего грабежа. С вступления в университет он становился ex
officio 118 со стороны всех стеснительных мер, он считал это необходимостью
своего сана. Время моего курса
всяких происшествий в жизни. Голохвастов не имел ни одной любовной интриги,
ни одного дуэля, не играл отроду в карты, ни разу не напивался допьяна, но
часто по воскресеньям ездил к обедне, и не просто к обедне, а к обедне в
домовую церковь князя Голицына. К этому надобно прибавить мастерской
французский язык, округленные манеры и одну страсть, страсть совершенно
невинную, - к лошадям.
Только что Голицын придумал, как уж Николай опять несся стремглав в
Москву. Тут Голицын поймал его, пока он не ударился в Тулу, и представил ему
Дмитрия Павловича. Он вышел от государятоварищем попечителя.
С этого времени Дмитрий Павлович начал приметно толстеть, наружность
его выражала еще больше важности; он стал как-то больше говорить в нос, чем
прежде, и фрак стал носить как-то пошире, без звезды, но, видимо,
предчувствуя ее.
До его назначения в университет мы были с ним настолько близки,
насколько различие лет позволяло (он был лет 16 старше меня). Тут я с ним
чуть не рассорился, по крайней мере лет десять кряду мы смотрели друг на
друга с неприязненным холодом.
Частной причины на это не было никакой. Его поведение относительно меня
было всегда исполнено деликатности, без ненужной короткости, без
оскорбительного отдаления. Это потому заслуживает внимания, что отец мой, с
своей стороны, стараясь нас сблизить, делал все, что следует, чтоб поселить
между нами ненависть.
Он постоянно толковал мне, что Сенатор и Дмитрий (177) Павлович - мои
естественные покровители, что я должен быть к ним прибежен, что я должен
ценить их родственную ласку. К этому он прибавлял, что само собою
разумеется, что все их знаки внимания оказываются собственно для него, а не
для меня. Относительно старика Сенатора, к которому я привык почти столько
же, сколько к моему отцу, с той разницей, что его я не боялся, мне эти слова
ничего не значили, но от Голохвастова они меня отдаляли, и если не отдалили,
то это благодаря такту, с каким себя Голохвастов постоянно вел.
Вещи эти отец мой говорил не в минуту досады, а в самом лучшем
расположении духа, и это оттого, что в екатерининском веке клиентизм был
обыкновенен-, подчиненные не смели сердиться за "ты" от начальника и все на
свете открыто искали милостивцев и покровителей.
Когда Дмитрий Павлович был назначен в университет, я думал точно так,
как князь Сергий Михайлович, что это будет очень полезно для университета;
вышло совсем напротив. Бели бы Голохвастов тогда попал в губернаторы или в
обер-прокуроры, весьма можно предположить, что он был бы лучше многих
губернаторов и многих обер-прокуроров. Место в университете было совсем не
по нем; свой холодный формализм, свое педантство он употребил на мелочное,
пансионское управление студентами; такого вмешательства начальства в жизнь
аудитории, такого педельства на большом размере не было при самом Писареве.
И тем хуже, что Голохвастов сделался в нравственном отношении то, что были
Панин и Писарев для волос и пуговиц.
Прежде в нем было, при всем можайско-верейском торизме его, что-то
образованно-либеральное, любовь к законности, негодование против произвола,
против чиновничьего грабежа. С вступления в университет он становился ex
officio 118 со стороны всех стеснительных мер, он считал это необходимостью
своего сана. Время моего курса