их знал
коротко, простился с ними, поблагодарил их и уехал.
Перед кончиной моего отца мы почти совсем переехали из маленького дома
в большой, в котором он жил, а потому и не удивительно, что в суете первых
трех дней я не успел оглядеться, но теперь, возвращаясь с похорон, как-то
странно сжалось сердце; на дворе, в сенях меня встретили слуги, мужчины и
женщины, прося покровительства и защиты (почему, я сейчас объясню); в зале
пахло ладаном, я взошел в комнату, в которой стояла постель моего отца; она
была вынесена; дверь, к которой столько лет не только люди, но и я сам,
подходили, осторожно ступая, была настежь, и горничная в углу накрывала
небольшой стол. Все адресовалось ко мне за приказаниями. Мое новое положение
было мне противно, оскорбительно, - все это, этот дом принадлежит мне
оттого, что кто-то умер, и этот кто-то - мой отец. Мне казалось, в этом
грубом завладении было что-то нечистое, словно я обкрадывал покойника.
Наследство имеет в себе сторону глубоко безнравственную: оно искажает
законную печаль о потере близкого лица введением во владение его вещами.
По счастию, нас избежало другое отвратительное последствие его - дикие
распри, безобразные ссоры делящих добычу возле гроба. Раздел всего именья
сделался в какие-нибудь два часа времени, при которых никто не сказал ни
одного холодного слова, никто не возвысил голоса и после которого все
разошлись с большим уважением друг к другу. Факт этот, главная честь
которого принадлежит Голохвастову, заслуживает, чтоб об нем сказать
несколько слов.
При жизни Сенатора он и мой отец сделали взаимное завещание родового
именья друг другу с тем, чтоб последний передал его Голохвастову. Часть
своего именья отец мой продал и капитал этот назначил нам. Потом он дал мне
небольшое именье в Костромской губернии, и это по настоятельному требованию
Ольги Александровны Жеребцовой. Именье это и теперь находится под
секвестром, который правительство, вопреки закона, наложило прежде, чем мне
был сделан запрос, хочу ли я возвратиться. После смерти Сенатора мой отец
продал его тверское именье. Пока собственное родовое именье моего отца
покрывало проданное им из принадлежавшего его брату, Голохвастов молчал. Но
когда у старика явилась мысль (163) отдать мне подмосковную с тем, чтоб я
деньгами заплатил, по назначению его, долю моему брату и долю другим лицам,
тогда Голохвастов заметил, что это несообразно с волею покойника, хотевшего,
чтоб именье перешло к нему. Старик, не выносивший ни в чем ни малейшей
оппозиции, особенно таким планам, которые он долго обдумывал и потому считал
непогрешительными, осыпал племянника колкостями. Голохвастов отказался от
всякого участия в его делах и пуще всего от звания душеприказчика. Размолвка
сначала пошла так круто, что они было прервали все сношения.
Удар этот был не легок старику. Мало было людей на свете, которых бы.
он в самом деле любил; Голохвастов был в том числе. Он вырос на его глазах,
им гордилась вся семья, к нему отец мой имел большое доверие, его он ставил
мне всегда в образец, и вдруг "Митя, сын сестры Лизаветы" в ссоре,
отказывается от распоряжений, заявляет свое veto, и уже из-за него видны
иронические глаза Химика, с улыбкой потирающего свой нос пальцами,
обожженными селитряной кислотой.
По обыкновению, отец мой не показывал ни малейшего вида, ч
коротко, простился с ними, поблагодарил их и уехал.
Перед кончиной моего отца мы почти совсем переехали из маленького дома
в большой, в котором он жил, а потому и не удивительно, что в суете первых
трех дней я не успел оглядеться, но теперь, возвращаясь с похорон, как-то
странно сжалось сердце; на дворе, в сенях меня встретили слуги, мужчины и
женщины, прося покровительства и защиты (почему, я сейчас объясню); в зале
пахло ладаном, я взошел в комнату, в которой стояла постель моего отца; она
была вынесена; дверь, к которой столько лет не только люди, но и я сам,
подходили, осторожно ступая, была настежь, и горничная в углу накрывала
небольшой стол. Все адресовалось ко мне за приказаниями. Мое новое положение
было мне противно, оскорбительно, - все это, этот дом принадлежит мне
оттого, что кто-то умер, и этот кто-то - мой отец. Мне казалось, в этом
грубом завладении было что-то нечистое, словно я обкрадывал покойника.
Наследство имеет в себе сторону глубоко безнравственную: оно искажает
законную печаль о потере близкого лица введением во владение его вещами.
По счастию, нас избежало другое отвратительное последствие его - дикие
распри, безобразные ссоры делящих добычу возле гроба. Раздел всего именья
сделался в какие-нибудь два часа времени, при которых никто не сказал ни
одного холодного слова, никто не возвысил голоса и после которого все
разошлись с большим уважением друг к другу. Факт этот, главная честь
которого принадлежит Голохвастову, заслуживает, чтоб об нем сказать
несколько слов.
При жизни Сенатора он и мой отец сделали взаимное завещание родового
именья друг другу с тем, чтоб последний передал его Голохвастову. Часть
своего именья отец мой продал и капитал этот назначил нам. Потом он дал мне
небольшое именье в Костромской губернии, и это по настоятельному требованию
Ольги Александровны Жеребцовой. Именье это и теперь находится под
секвестром, который правительство, вопреки закона, наложило прежде, чем мне
был сделан запрос, хочу ли я возвратиться. После смерти Сенатора мой отец
продал его тверское именье. Пока собственное родовое именье моего отца
покрывало проданное им из принадлежавшего его брату, Голохвастов молчал. Но
когда у старика явилась мысль (163) отдать мне подмосковную с тем, чтоб я
деньгами заплатил, по назначению его, долю моему брату и долю другим лицам,
тогда Голохвастов заметил, что это несообразно с волею покойника, хотевшего,
чтоб именье перешло к нему. Старик, не выносивший ни в чем ни малейшей
оппозиции, особенно таким планам, которые он долго обдумывал и потому считал
непогрешительными, осыпал племянника колкостями. Голохвастов отказался от
всякого участия в его делах и пуще всего от звания душеприказчика. Размолвка
сначала пошла так круто, что они было прервали все сношения.
Удар этот был не легок старику. Мало было людей на свете, которых бы.
он в самом деле любил; Голохвастов был в том числе. Он вырос на его глазах,
им гордилась вся семья, к нему отец мой имел большое доверие, его он ставил
мне всегда в образец, и вдруг "Митя, сын сестры Лизаветы" в ссоре,
отказывается от распоряжений, заявляет свое veto, и уже из-за него видны
иронические глаза Химика, с улыбкой потирающего свой нос пальцами,
обожженными селитряной кислотой.
По обыкновению, отец мой не показывал ни малейшего вида, ч