ице... Quel siecle! 104 Я
знаю, ну, он тривык в декастериях... ведь он никуда не ездит, а любит
распоряжаться дома со старостами да с конюхами, - а тут эти писаришки - все
"вашпревосходитство! вашпревосходитство!" - ну, затмение...
Словом, как в портрете Людовика-Филиппа, изменяя слегка черты,
последовательно доходишь от спелого старика до гнилой груши, так и
"образцовый Митя" - оттенок за оттенком - под конец уж как-то стал сбиваться
на Картуша или на Шемяку.
Когда последние удары кистью были кончены, я рассказал весь мой
разговор с Голохвастовым. Старик выслушал внимательно, насупил брови, потом,
продолжительно, отчетливо, систематически нюхая табак, сказал мне:
- Ты, пожалуйста, любезный друг, не думай, что ты меня .очень затруднил
тем, что отказываешься от Покровского... Я никого не упрашиваю и никому не
кланяюсь: "возьмите, мол, мое имение", и тебе кланяться не стану. Охотники
найдутся. Все контркарируют 105 мои прожекты; мне это надоело, -отдам все в
больницу - больные будут добром поминать. Не только Митя, уж ты, наконец,
учишь меня распоряжаться моим добром, а давно ли Вера тебя в корыте мыла?
Нет, устал, пора в отставку; я и сам пойду в больницу.
Так разговор и окончился.
На другой день, часов в одиннадцать утром, отец прислал за мной своего
камердинера. Это случалось очень редко; обыкновенно я заходил к нему перед
обедом или если не обедал у него, то приходил к чаю.
Я застал старика перед его письменным столом, в очках и за какими-то
бумагами.
- Поди-ка сюда, да, если можешь подарить мне часик времени... помоги-ка
тут мне в порядок привести разные записки. Я знаю, ты занят, все статейки
пишешь - литератор... видел я как-то в "Отечественной почте" твою статью,
ничего не понял, - все такие термины мудреные. Да уж (166) и литература-то
такая... Прежде писывали Державин, Дмитриев, а нынче ты... да мой племянник
Огарев. Хотя, по правде сказать, лучше дома сидеть и писать всякие пустяки,
чем в санках да к Яру, да шампанское.
Я слушал и никак не понимал, куда идет это captatio benevolentiae 106.
- Садись-ка вот здесь, прочти эту бумагу и скажи твое мнение.
Это было духовное завещание и несколько прибавлений к нему. С его точки
зрения, это было высшее доверие, которое он мог оказать.
Странный психологический факт. В продолжение чтения и разговора я
заметил две вещи: во-первых, что ему хотелось помириться с Голохвастовым, а
во-вторых, что он очень оценил мой отказ от именья, и в самом деле с этого
времени, то есть с октября месяца 1845, и до своей кончины он во всех
случаях показывал не только доверие, но иногда советовался со мной и даже
раза два поступил по моему совету. *
А что бы подумал человек, который бы вчера подслушал наш разговор? В
ответе моего отца насчет Покровского я не изменил ни йоты, я очень помню
его.
Завещание в главной части было просто и ясно: он оставлял все
недвижимое имение Голохвастову, все движимое, капитал и домы моей матери,
брату и мне, с условием равного раздела. Зато прибавочные статьи, написанные
на разных лоскутках без чисел, далеко не были просты. Ответственность,
которую он клал на нас и в особенности на Голохвастова, была до
чрезвычайности неприятна. Они противуречили друг другу и носили тот характер
неопределенности, из-за которого обыкновенно выходят безобразные ссоры и
обвинения.
знаю, ну, он тривык в декастериях... ведь он никуда не ездит, а любит
распоряжаться дома со старостами да с конюхами, - а тут эти писаришки - все
"вашпревосходитство! вашпревосходитство!" - ну, затмение...
Словом, как в портрете Людовика-Филиппа, изменяя слегка черты,
последовательно доходишь от спелого старика до гнилой груши, так и
"образцовый Митя" - оттенок за оттенком - под конец уж как-то стал сбиваться
на Картуша или на Шемяку.
Когда последние удары кистью были кончены, я рассказал весь мой
разговор с Голохвастовым. Старик выслушал внимательно, насупил брови, потом,
продолжительно, отчетливо, систематически нюхая табак, сказал мне:
- Ты, пожалуйста, любезный друг, не думай, что ты меня .очень затруднил
тем, что отказываешься от Покровского... Я никого не упрашиваю и никому не
кланяюсь: "возьмите, мол, мое имение", и тебе кланяться не стану. Охотники
найдутся. Все контркарируют 105 мои прожекты; мне это надоело, -отдам все в
больницу - больные будут добром поминать. Не только Митя, уж ты, наконец,
учишь меня распоряжаться моим добром, а давно ли Вера тебя в корыте мыла?
Нет, устал, пора в отставку; я и сам пойду в больницу.
Так разговор и окончился.
На другой день, часов в одиннадцать утром, отец прислал за мной своего
камердинера. Это случалось очень редко; обыкновенно я заходил к нему перед
обедом или если не обедал у него, то приходил к чаю.
Я застал старика перед его письменным столом, в очках и за какими-то
бумагами.
- Поди-ка сюда, да, если можешь подарить мне часик времени... помоги-ка
тут мне в порядок привести разные записки. Я знаю, ты занят, все статейки
пишешь - литератор... видел я как-то в "Отечественной почте" твою статью,
ничего не понял, - все такие термины мудреные. Да уж (166) и литература-то
такая... Прежде писывали Державин, Дмитриев, а нынче ты... да мой племянник
Огарев. Хотя, по правде сказать, лучше дома сидеть и писать всякие пустяки,
чем в санках да к Яру, да шампанское.
Я слушал и никак не понимал, куда идет это captatio benevolentiae 106.
- Садись-ка вот здесь, прочти эту бумагу и скажи твое мнение.
Это было духовное завещание и несколько прибавлений к нему. С его точки
зрения, это было высшее доверие, которое он мог оказать.
Странный психологический факт. В продолжение чтения и разговора я
заметил две вещи: во-первых, что ему хотелось помириться с Голохвастовым, а
во-вторых, что он очень оценил мой отказ от именья, и в самом деле с этого
времени, то есть с октября месяца 1845, и до своей кончины он во всех
случаях показывал не только доверие, но иногда советовался со мной и даже
раза два поступил по моему совету. *
А что бы подумал человек, который бы вчера подслушал наш разговор? В
ответе моего отца насчет Покровского я не изменил ни йоты, я очень помню
его.
Завещание в главной части было просто и ясно: он оставлял все
недвижимое имение Голохвастову, все движимое, капитал и домы моей матери,
брату и мне, с условием равного раздела. Зато прибавочные статьи, написанные
на разных лоскутках без чисел, далеко не были просты. Ответственность,
которую он клал на нас и в особенности на Голохвастова, была до
чрезвычайности неприятна. Они противуречили друг другу и носили тот характер
неопределенности, из-за которого обыкновенно выходят безобразные ссоры и
обвинения.