с и не
проститься с вами. Вы понимаете, что после всего, что было между вашими
друзьями и моими, я не буду к вам ездить; жаль, жаль, но делать нечего. Я
хотел пожать вам руку и проститься. - Он быстро пошел к саням, но вдруг
воротился; я стоял на том же месте, мне было грустно; он бросился ко мне,
обнял меня и крепко поцеловал. У меня были слезы на глазах. Как я любил его
в эту минуту ссоры!" 92
Ссора, о которой идет речь, была следствием той полемики, о которой я
говорил.
Грановский и мы еще кой-как с ними ладили, не уступая начал;
Mutter, Mutter, lass mich gehen,
Schweifen auf den wilden Hohen! 97
Такова была наша семейная разладица лет пятнадцать тому назад. Много
воды утекло с тех пор, и мы встретили горный дух, остановивший наш бег, и
они, вместо мира мощей, натолкнулись на живые русские вопросы. Считаться нам
странно, патентов на пониманье нет; время, история, опыт сблизили нас не
потому, чтоб они нас перетянули к себе или мы - их, а потому, что и они и мы
ближе к истинному воззрению теперь, чем были тогда, когда беспощадно терзали
друг друга в журнальных статьях, хотя и тогда я не помню, чтобы мы
сомневались в их горячей любви к России или они - в нашей.
На этой вере друг в друга, на этой общей любви имеем право и мы
поклониться их гробам и бросить нашу горсть земли на их покойников с святым
желанием, чтоб на могилах их, на могилах наших расцвела сильно и широко
молодая Русь!" 98
ГЛАВА XXXI
Кончина моего отца. - Наследство. - Дележ - Два племянника.
С конца 1845 года силы моего отца постоянно уменьшались; он явным
образом гаснул, особенно со смерти Сенатора, умершего совершенно
последовательно всей своей жизни, невзначай и чуть-чуть не в карете. В 1839
году, одним вечером, он, по обыкновению, сидел у моего отца; приехал он из
какой-то агрономической школы, привез модель какой-то агрономической машины,
употребление которой, я полагаю, очень мало его интересовало, и в
одиннадцать часов вечера уехал домой.
Он имел обыкновение дома очень немного закусывать и выпивать рюмку
красного вина; на этот раз он отка(158)зался и, сказав моему старому другу
Кало, что он что-то устал и хочет лечь, отпустил его. Кало помог ему
раздеться, поставил у кровати свечу и вышел; едва дошел он до своей комнаты
и успел снять с себя фрак, как Сенатор дернул звонок; Кало бросился - старик
лежал возле постели мертвый.
Случай этот сильно потрес моего отца и испугал; одиночество его
усугублялось, страшный черед был возле: три старших брата были схоронены. Он
стал мрачнее и хотя, по обыкновению своему, скрывал свои чувства и продолжал
ту же холодную роль, но мышцы изменяли, - я с намерением говорю "мышцы",
потому что мозг и нервы у него остались те же до самой кончины.
В апреле 1846 лицо старика стало принимать предсмертный вид, глаза
потухали; он уже был так худ, что часто, показывая мне свою руку, говорил:
- Скелет совсем готов, стоит только снять кожицу.
Голос его стал тише, он говорил медленнее; но ум, память и характер
были как всегда - та же ирония, то же постоянное недовольство всеми и та же
раздражительная капризность.
- Помните, - спросил дней за десять до кончины кто-то из его старых
знакомых, - кто был наш поверенный в делах в Турине после войны? Вы его
знавали за границей.
- Северин, - отвечал старик, едва подума
проститься с вами. Вы понимаете, что после всего, что было между вашими
друзьями и моими, я не буду к вам ездить; жаль, жаль, но делать нечего. Я
хотел пожать вам руку и проститься. - Он быстро пошел к саням, но вдруг
воротился; я стоял на том же месте, мне было грустно; он бросился ко мне,
обнял меня и крепко поцеловал. У меня были слезы на глазах. Как я любил его
в эту минуту ссоры!" 92
Ссора, о которой идет речь, была следствием той полемики, о которой я
говорил.
Грановский и мы еще кой-как с ними ладили, не уступая начал;
Mutter, Mutter, lass mich gehen,
Schweifen auf den wilden Hohen! 97
Такова была наша семейная разладица лет пятнадцать тому назад. Много
воды утекло с тех пор, и мы встретили горный дух, остановивший наш бег, и
они, вместо мира мощей, натолкнулись на живые русские вопросы. Считаться нам
странно, патентов на пониманье нет; время, история, опыт сблизили нас не
потому, чтоб они нас перетянули к себе или мы - их, а потому, что и они и мы
ближе к истинному воззрению теперь, чем были тогда, когда беспощадно терзали
друг друга в журнальных статьях, хотя и тогда я не помню, чтобы мы
сомневались в их горячей любви к России или они - в нашей.
На этой вере друг в друга, на этой общей любви имеем право и мы
поклониться их гробам и бросить нашу горсть земли на их покойников с святым
желанием, чтоб на могилах их, на могилах наших расцвела сильно и широко
молодая Русь!" 98
ГЛАВА XXXI
Кончина моего отца. - Наследство. - Дележ - Два племянника.
С конца 1845 года силы моего отца постоянно уменьшались; он явным
образом гаснул, особенно со смерти Сенатора, умершего совершенно
последовательно всей своей жизни, невзначай и чуть-чуть не в карете. В 1839
году, одним вечером, он, по обыкновению, сидел у моего отца; приехал он из
какой-то агрономической школы, привез модель какой-то агрономической машины,
употребление которой, я полагаю, очень мало его интересовало, и в
одиннадцать часов вечера уехал домой.
Он имел обыкновение дома очень немного закусывать и выпивать рюмку
красного вина; на этот раз он отка(158)зался и, сказав моему старому другу
Кало, что он что-то устал и хочет лечь, отпустил его. Кало помог ему
раздеться, поставил у кровати свечу и вышел; едва дошел он до своей комнаты
и успел снять с себя фрак, как Сенатор дернул звонок; Кало бросился - старик
лежал возле постели мертвый.
Случай этот сильно потрес моего отца и испугал; одиночество его
усугублялось, страшный черед был возле: три старших брата были схоронены. Он
стал мрачнее и хотя, по обыкновению своему, скрывал свои чувства и продолжал
ту же холодную роль, но мышцы изменяли, - я с намерением говорю "мышцы",
потому что мозг и нервы у него остались те же до самой кончины.
В апреле 1846 лицо старика стало принимать предсмертный вид, глаза
потухали; он уже был так худ, что часто, показывая мне свою руку, говорил:
- Скелет совсем готов, стоит только снять кожицу.
Голос его стал тише, он говорил медленнее; но ум, память и характер
были как всегда - та же ирония, то же постоянное недовольство всеми и та же
раздражительная капризность.
- Помните, - спросил дней за десять до кончины кто-то из его старых
знакомых, - кто был наш поверенный в делах в Турине после войны? Вы его
знавали за границей.
- Северин, - отвечал старик, едва подума