это было забытье. Болезнь за ночь сделала страшный успех; конец был
близок, я в девять часов послал верхового за Голохвастовым.
В половину одиннадцатого больной потребовал одеться. Он не мог ни стать
на ноги, ни верно взять что-нибудь рукой, но тотчас заметил, что серебряной
пряжки, которой застаивались панталоны, недоставало, и велел ее принесть.
Одевшись, он перешел, поддерживаемый нами, в свой кабинет. Там стояли
большие вольтеровские кресла и узенькая, жесткая кушетка, он велел себя
положить на нее, тут он сказал несколько слов непонятно и бессвязно, но
минут через пять раскрыл глаза и, встретив взором Голохвастова, спросил его:
- Что так раненько пожаловал?
- Я, дядюшка, был тут поблизости, - отвечал Голохвастов, - так заехал
узнать о вашем здоровье.
Старик улыбнулся, как бы говоря: "Не проведешь, любезный друг". Потом
спросил свою табатерку; я подал ее ему и раскрыл, но, делая долгие усилия,
он не мог настолько свести пальцы, чтобы взять табаку; его, казалось,
поразило это, мрачно посмотрел он вокруг себя, и снова туча набежала на
мозг, он сказал несколько невнятных слов, потом спросил:
- Как, бишь, называются вот эти трубки, что через воду курят?
- Кальян, - заметил Голохвастов.
- Да, да... мой кальян, - и ничего. (161)
Между тем Голохвастов приготовил за дверями священника с дарами, он
громко спросил больного, желает ли он его принять; старик раскрыл глаза и
кивнул головой. К растворил дверь, и взошел священник.., отец мой
был снова в забытьи, но несколько слов, сказанные протяжно, и еще больше
запах ладана разбудили его, он перекрестился; священник подошел, мы
отступили.
После церемонии больной увидел доктора Левенталя, усердно писавшего
рецепт.
- Что вы пишете? - спросил он.
-- Рецепт для вас.
- Какой рецепт, или мошус, что ли? Как вам не стыдно, вы бы опиума
прописали, чтоб спокойнее отойти... Подымите меня, я хочу сесть на кресла, -
прибавил он, обращаясь к нам. Это были последние слова, сказанные им в
связи.
Мы подняли умирающего и посадили.
- Подвиньте меня к столу.
Мы подвинули. Он слабо посмотрел на всех.
- Это кто? - спросил он, указывая на М. К. Я назвал.
Ему хотелось опереть голову на руку, но рука опустилась и упала на
стол, как неживая; я подставил свою. Он раза два взглянул томно, болезненно,
как будто просил помощи; лицо принимало больше и больше выражение покоя и
тишины... вздох, еще вздох, - и голова, отяжелевшая на моей руке, стала
стынуть... Все в комнате хранило несколько минут мертвое молчание.
Это было шестого мая 1846 года, около трех часов пополудни.
Торжественно и пышно был он схоронен в Девичьем монастыре; два
семейства крестьян, отпущенных им на волю, пришли из Покровского, чтоб нести
гроб на руках; мы шли за ними; факелы, певчие, попы, архимандриты,
архиерей... потрясающее душу "со святыми упокой", а потом могила и тяжелое
падение земли на крышу гроба, - тем и кончилась длинная жизнь старика, так
упрямо и сильно державшего в руке своей власть над домом, так тяготевшего
надо всем окружающим, и вдруг его влияние исчезло, его воля исключена, его
нет, совсем нет!
Могилу засыпали, попов и монахов повели обедать, я не пошел, а
отправился домой, экипажи разъезжались; нищие толкались около монастырских
ворот; крестьяне (162) стояли в кучке, обтирая пот с лица; я всех
близок, я в девять часов послал верхового за Голохвастовым.
В половину одиннадцатого больной потребовал одеться. Он не мог ни стать
на ноги, ни верно взять что-нибудь рукой, но тотчас заметил, что серебряной
пряжки, которой застаивались панталоны, недоставало, и велел ее принесть.
Одевшись, он перешел, поддерживаемый нами, в свой кабинет. Там стояли
большие вольтеровские кресла и узенькая, жесткая кушетка, он велел себя
положить на нее, тут он сказал несколько слов непонятно и бессвязно, но
минут через пять раскрыл глаза и, встретив взором Голохвастова, спросил его:
- Что так раненько пожаловал?
- Я, дядюшка, был тут поблизости, - отвечал Голохвастов, - так заехал
узнать о вашем здоровье.
Старик улыбнулся, как бы говоря: "Не проведешь, любезный друг". Потом
спросил свою табатерку; я подал ее ему и раскрыл, но, делая долгие усилия,
он не мог настолько свести пальцы, чтобы взять табаку; его, казалось,
поразило это, мрачно посмотрел он вокруг себя, и снова туча набежала на
мозг, он сказал несколько невнятных слов, потом спросил:
- Как, бишь, называются вот эти трубки, что через воду курят?
- Кальян, - заметил Голохвастов.
- Да, да... мой кальян, - и ничего. (161)
Между тем Голохвастов приготовил за дверями священника с дарами, он
громко спросил больного, желает ли он его принять; старик раскрыл глаза и
кивнул головой. К растворил дверь, и взошел священник.., отец мой
был снова в забытьи, но несколько слов, сказанные протяжно, и еще больше
запах ладана разбудили его, он перекрестился; священник подошел, мы
отступили.
После церемонии больной увидел доктора Левенталя, усердно писавшего
рецепт.
- Что вы пишете? - спросил он.
-- Рецепт для вас.
- Какой рецепт, или мошус, что ли? Как вам не стыдно, вы бы опиума
прописали, чтоб спокойнее отойти... Подымите меня, я хочу сесть на кресла, -
прибавил он, обращаясь к нам. Это были последние слова, сказанные им в
связи.
Мы подняли умирающего и посадили.
- Подвиньте меня к столу.
Мы подвинули. Он слабо посмотрел на всех.
- Это кто? - спросил он, указывая на М. К. Я назвал.
Ему хотелось опереть голову на руку, но рука опустилась и упала на
стол, как неживая; я подставил свою. Он раза два взглянул томно, болезненно,
как будто просил помощи; лицо принимало больше и больше выражение покоя и
тишины... вздох, еще вздох, - и голова, отяжелевшая на моей руке, стала
стынуть... Все в комнате хранило несколько минут мертвое молчание.
Это было шестого мая 1846 года, около трех часов пополудни.
Торжественно и пышно был он схоронен в Девичьем монастыре; два
семейства крестьян, отпущенных им на волю, пришли из Покровского, чтоб нести
гроб на руках; мы шли за ними; факелы, певчие, попы, архимандриты,
архиерей... потрясающее душу "со святыми упокой", а потом могила и тяжелое
падение земли на крышу гроба, - тем и кончилась длинная жизнь старика, так
упрямо и сильно державшего в руке своей власть над домом, так тяготевшего
надо всем окружающим, и вдруг его влияние исчезло, его воля исключена, его
нет, совсем нет!
Могилу засыпали, попов и монахов повели обедать, я не пошел, а
отправился домой, экипажи разъезжались; нищие толкались около монастырских
ворот; крестьяне (162) стояли в кучке, обтирая пот с лица; я всех