Например, там были такие вещи: "Всех дворовых людей, хорошо и усердно
мне служивших, отпускаю я на волю и поручаю вам выдать им денежные
награждения по заслугам".
В одной записке было сказано, что старый каменный дом оставляется Г. И.
В другой - дом имел иное назначение, а Г. И. оставлялись деньги, но вовсе не
было сказано, чтоб эти деньги шли взамен дома. По одному прибавлению, отец
мой оставлял десять тысяч (167) серебром одному родственнику, а по другому -
он оставлял его сестре небольшое именье с тем, чтоб она отдала своему брату
эти десять тысяч серебром.
Надобно заметить, что о половине этих распоряжений я прежде слыхал от
него, и не я один. Старик много раз при мне говорил, например, о доме Г. И.
и советовал ему даже переехать в него.
Я предложил моему отцу пригласить Голохвастова и поручить ему с Г. И.
составить общую записку.
- Конечно, - говорил он, - Митя мог бы помочь, да ведь он очень занят.
Знаешь, эти государственные люди... Что ему до умирающего дяди, - он все
семинарии ревизует.
- Он наверно приедет, - заметил я, - это дело слишком важно для него.
- Я всегда рад его видеть. Только не всегда у меня голова достаточно
здорова говорить о делах. Митя, il est tres verbeux 107, он заговорит меня,
а у меня сейчас мысли кругом пойдут. Ты лучше свези к нему все эти бумаги,
да пусть он прежде на маржах 108 поставит свои замечания.
Дни через два Голохваетов приехал сам; он, как большой формалист,
перепугался больше меня беспорядка, а как классик, выразился об этом так:
"mais, mon cher, cest le testament dAlexandre le Grand" 109. Мой отец, как
всегда в подобных случаях бывало, представил себя вдвое больше больным,
говорил Голохвастову косвенные колкости, потом обнял его, тронул щекой его
щеку, и семейное Кампо-Формио было заключено.
Насколько мы могли, мы уговорили старика переменить редакцию его
прибавлений и сделать одну записку. Он сам хотел ее написать и не кончил в
продолжение шести месяцев.
Вслед за разделом явился, естественно, вопрос, кто же поступает на волю
и кто нет? Что касается до денежного награждения, я уговорил моего отца
определить сумму; после долгих прений он назначил три тысячи рублей
серебром. Голохвастов объявил людям, что, не зная, кто именно служил в доме
и как, он предоставляет мне разбор их прав. Я начал с того, что поместил в
список всех до (168) одного из служивших в доме. Но когда разнесся слух о
моем листе, на меня хлынули со всех сторон какие-то дворовые прошлых
поколений, с дурно бритыми седыми подбородками, плешивые, обтерханные, с тем
неверным качанием головы и трясением рук, которые приобретаются двумя-тремя
десятками лет пьянства, старухи, сморщившиеся и в чепцах с огромными
оборками, заочные крестники и крестницы, о христианском существовании
которых я не имел понятия. Одних из этих людей я совсем не видывал, других
помнил как во сне; наконец явились и такие, о которых я наверно знал, что
они никогда не служили у нас в доме, а вечно ходили по паспорту, другие
когда-то жили, и то не у нас, а у Сенатора, или пребывали спокон века в
деревне. Если б эти разбитые на ноги старики и уменьшившиеся в росте и
закоптевшие от лет старухи хотели вольную для себя, беда была бы не велика;
совсем напротив, они-то и были готовы окончить век свой за Дмитрием
Павловичем, но у каждого почти нашлись сыно
мне служивших, отпускаю я на волю и поручаю вам выдать им денежные
награждения по заслугам".
В одной записке было сказано, что старый каменный дом оставляется Г. И.
В другой - дом имел иное назначение, а Г. И. оставлялись деньги, но вовсе не
было сказано, чтоб эти деньги шли взамен дома. По одному прибавлению, отец
мой оставлял десять тысяч (167) серебром одному родственнику, а по другому -
он оставлял его сестре небольшое именье с тем, чтоб она отдала своему брату
эти десять тысяч серебром.
Надобно заметить, что о половине этих распоряжений я прежде слыхал от
него, и не я один. Старик много раз при мне говорил, например, о доме Г. И.
и советовал ему даже переехать в него.
Я предложил моему отцу пригласить Голохвастова и поручить ему с Г. И.
составить общую записку.
- Конечно, - говорил он, - Митя мог бы помочь, да ведь он очень занят.
Знаешь, эти государственные люди... Что ему до умирающего дяди, - он все
семинарии ревизует.
- Он наверно приедет, - заметил я, - это дело слишком важно для него.
- Я всегда рад его видеть. Только не всегда у меня голова достаточно
здорова говорить о делах. Митя, il est tres verbeux 107, он заговорит меня,
а у меня сейчас мысли кругом пойдут. Ты лучше свези к нему все эти бумаги,
да пусть он прежде на маржах 108 поставит свои замечания.
Дни через два Голохваетов приехал сам; он, как большой формалист,
перепугался больше меня беспорядка, а как классик, выразился об этом так:
"mais, mon cher, cest le testament dAlexandre le Grand" 109. Мой отец, как
всегда в подобных случаях бывало, представил себя вдвое больше больным,
говорил Голохвастову косвенные колкости, потом обнял его, тронул щекой его
щеку, и семейное Кампо-Формио было заключено.
Насколько мы могли, мы уговорили старика переменить редакцию его
прибавлений и сделать одну записку. Он сам хотел ее написать и не кончил в
продолжение шести месяцев.
Вслед за разделом явился, естественно, вопрос, кто же поступает на волю
и кто нет? Что касается до денежного награждения, я уговорил моего отца
определить сумму; после долгих прений он назначил три тысячи рублей
серебром. Голохвастов объявил людям, что, не зная, кто именно служил в доме
и как, он предоставляет мне разбор их прав. Я начал с того, что поместил в
список всех до (168) одного из служивших в доме. Но когда разнесся слух о
моем листе, на меня хлынули со всех сторон какие-то дворовые прошлых
поколений, с дурно бритыми седыми подбородками, плешивые, обтерханные, с тем
неверным качанием головы и трясением рук, которые приобретаются двумя-тремя
десятками лет пьянства, старухи, сморщившиеся и в чепцах с огромными
оборками, заочные крестники и крестницы, о христианском существовании
которых я не имел понятия. Одних из этих людей я совсем не видывал, других
помнил как во сне; наконец явились и такие, о которых я наверно знал, что
они никогда не служили у нас в доме, а вечно ходили по паспорту, другие
когда-то жили, и то не у нас, а у Сенатора, или пребывали спокон века в
деревне. Если б эти разбитые на ноги старики и уменьшившиеся в росте и
закоптевшие от лет старухи хотели вольную для себя, беда была бы не велика;
совсем напротив, они-то и были готовы окончить век свой за Дмитрием
Павловичем, но у каждого почти нашлись сыно