ое не знаю; но
семья крестьян, переведенная из Васильевского, когда отец мой его продал,
вся состояла из старообрядцев. Люди трезвые, смышленые и работящие, они все
ненавидели попа. Один из них, которого мужики (99) называли лабазником, имел
на Неглинной в Москве свою лавку. История украденных часов тотчас дошла до
него; наводя справки, лабазник узнал, что дьякон без места, зять покровского
попа предлагал кому-то купить или отдать под заклад часы, что часы эти у
менялы; лабазник знал часы дьячка; он к меняле - как раз часы те самые. На
радостях он не пожалел лошади и приехал сам с ве-стию в Покровское.
Тогда, с полными доказательствами в руках, дьячок отправился к
благочинному. Дни через три я узнал, что поп заплатил дьячку сто рублей и
они помирились.
- Как же это было? - спросил я дьячка.
- Благочинный соизволил, как изволили слышать, нашего Ирода выписывать
к себе-с. Долго держали их-с, и уже что было, не знаю-с. Только потом
изволили меня потребовать и строго сказали мне: "Что у вас там за дрязги?
Стыдно, молодой человек, мало ли что под хмельком случится, старик, видишь,
старый, в отцы тебе годится. Он тебе сто рублев на мировую дает. Доволен
ли?" - "Доволен, - говорю я, мол, - ваше высокоблагословение". - "Ну, а
доволен, так хайло-то держи, нечего в колокола звонить, - все же ему за
семьдесят лет; а не то, смотри, самого в бараний рог сверну".
И этот пьяный вор, уличенный лабазником, снова явился
священнодействовать при том же старосте, который так утвердительно говорил
мне, что он украл "шкатунку", с тем же дьячком на крылосе, у которого теперь
паки и паки в кармане измеряли скудельное время знаменитые часы, и - при тех
же крестьянах!
Случилось это в 1844 году в пятидесяти верстах от Москвы, и я был всего
этого свидетелем!
Что же тут удивительного, если на призыв отца Иоанна дух святой, как в
песне Беранже, не сойдет -
Non, dit 1Esprit Saint, je ne descends pas! 61
Как же его не прогнали?
Муж церкви, скажут нам мудрые православия, не может быть подозреваем,
как и Цезарева жена! (100)
ГЛАВА XXIX. НАШИ
I
Московский круг. - Застольная беседа. - Западники (Боткин, Редким,
Крюков, Е. К(орш)).
Поездкой в Покровское и тихим летом, проведенным там, начинается та
изящная, возмужалая и деятельная полоса нашей московской жизни, которая
длилась до кончины моего отца и, пожалуй, до нашего отъезда.
Судорожно натянутые нервы в Петербурге и Новгороде - отдали, внутренние
непогоды улеглись. Мучительные разборы нас самих и друг друга, эти ненужные
разбереживания словами недавних ран, эти беспрерывные возвращения к одним и
тем же наболевшим предметам миновали; а потрясенная вера в нашу
непогрешительность придавала больше серьезный и истинный характер нашей
жизни. Моя статья "По поводу одной драмы" была заключительном словом
прожитой болезни.
С внешней стороны теснил только полицейский надзор; не могу сказать,
чтоб он был очень докучлив, но неприятное чувство дамокловой трости,
занесенной рукой квартального, очень противно.
Новые друзья приняли нас горячо, гораздо лучше, чем два года тому
назад. В их главе стоял Грановский - ему принадлежит главное место этого
пятилетия. Огарев был почти все время в чужих краях. Грановский заменял его
нам, и лучшими минутами того времени мы обязаны ему. Великая сила люб
семья крестьян, переведенная из Васильевского, когда отец мой его продал,
вся состояла из старообрядцев. Люди трезвые, смышленые и работящие, они все
ненавидели попа. Один из них, которого мужики (99) называли лабазником, имел
на Неглинной в Москве свою лавку. История украденных часов тотчас дошла до
него; наводя справки, лабазник узнал, что дьякон без места, зять покровского
попа предлагал кому-то купить или отдать под заклад часы, что часы эти у
менялы; лабазник знал часы дьячка; он к меняле - как раз часы те самые. На
радостях он не пожалел лошади и приехал сам с ве-стию в Покровское.
Тогда, с полными доказательствами в руках, дьячок отправился к
благочинному. Дни через три я узнал, что поп заплатил дьячку сто рублей и
они помирились.
- Как же это было? - спросил я дьячка.
- Благочинный соизволил, как изволили слышать, нашего Ирода выписывать
к себе-с. Долго держали их-с, и уже что было, не знаю-с. Только потом
изволили меня потребовать и строго сказали мне: "Что у вас там за дрязги?
Стыдно, молодой человек, мало ли что под хмельком случится, старик, видишь,
старый, в отцы тебе годится. Он тебе сто рублев на мировую дает. Доволен
ли?" - "Доволен, - говорю я, мол, - ваше высокоблагословение". - "Ну, а
доволен, так хайло-то держи, нечего в колокола звонить, - все же ему за
семьдесят лет; а не то, смотри, самого в бараний рог сверну".
И этот пьяный вор, уличенный лабазником, снова явился
священнодействовать при том же старосте, который так утвердительно говорил
мне, что он украл "шкатунку", с тем же дьячком на крылосе, у которого теперь
паки и паки в кармане измеряли скудельное время знаменитые часы, и - при тех
же крестьянах!
Случилось это в 1844 году в пятидесяти верстах от Москвы, и я был всего
этого свидетелем!
Что же тут удивительного, если на призыв отца Иоанна дух святой, как в
песне Беранже, не сойдет -
Non, dit 1Esprit Saint, je ne descends pas! 61
Как же его не прогнали?
Муж церкви, скажут нам мудрые православия, не может быть подозреваем,
как и Цезарева жена! (100)
ГЛАВА XXIX. НАШИ
I
Московский круг. - Застольная беседа. - Западники (Боткин, Редким,
Крюков, Е. К(орш)).
Поездкой в Покровское и тихим летом, проведенным там, начинается та
изящная, возмужалая и деятельная полоса нашей московской жизни, которая
длилась до кончины моего отца и, пожалуй, до нашего отъезда.
Судорожно натянутые нервы в Петербурге и Новгороде - отдали, внутренние
непогоды улеглись. Мучительные разборы нас самих и друг друга, эти ненужные
разбереживания словами недавних ран, эти беспрерывные возвращения к одним и
тем же наболевшим предметам миновали; а потрясенная вера в нашу
непогрешительность придавала больше серьезный и истинный характер нашей
жизни. Моя статья "По поводу одной драмы" была заключительном словом
прожитой болезни.
С внешней стороны теснил только полицейский надзор; не могу сказать,
чтоб он был очень докучлив, но неприятное чувство дамокловой трости,
занесенной рукой квартального, очень противно.
Новые друзья приняли нас горячо, гораздо лучше, чем два года тому
назад. В их главе стоял Грановский - ему принадлежит главное место этого
пятилетия. Огарев был почти все время в чужих краях. Грановский заменял его
нам, и лучшими минутами того времени мы обязаны ему. Великая сила люб