наши московские обеды; на
минуту я забыл и невозможность записывать шутки и то, что очерки эти живы
только для меня да для немногих, очень немногих оставшихся. Мне бывает
страшно, когда я считаю - давно ли перед всеми было так много, так много
дороги!..
...И вот перед моими глазами встают наши Лазари - ко не с облаком
смерти, а моложе, полные сил. Один из них угас, как Станкевич, вдали от
родины - И. П. Галахов.
Много смеялись мы его рассказам, но не веселым смехом, а тем, который
возбуждал иногда Гоголь. У Крюкова, у Е. К остроты и шутки искрились,
как шипучее вино, от избытка сил. Юмор Галахова не имел ничего светлого, это
был юмор человека, живущего в разладе с собой, со средой, сильно жаждущего
выйти на покои, на гармонию - но без большой надежды.
Воспитанный аристократически, Галахов очень рано попал в Измайловский
полк и так же рано оставил его, и тогда уже принялся себя воспитывать в
самом деле. Ум сильный, но больше порывистый и страстный, чем
диалектический, он с строптивой нетерпеливостью хотел вынудить истину, и
притом практическую, сейчас прилагаемую к жизни. Он не обращал внимания,
так, как это делает большая часть французов, на то, что истина только дается
методе, да и то остается неотъемлемой от нее; истина же как результат -
битая фраза, общее место. Галахов искал не с скромным самоотвержением, что
бы ни нашлось, а искал именно истины успокоительной, оттого и не
удивительно, что она ускользала от его капризного преследования. Он
досадовал и сердился. Людям этого слоя не живется в отрицании, в разборе, им
анатомия противна, они ищут готового, целого, созидающего. Что же Галахову
мог дать наш век, и притом в николаевское царствование?
Он всюду бросался; постучался даже в католическую церковь, но живая
душа его отпрянула от мрачного полусвета, от сырого, могильного, тюремного
запаха ее безотрадных склепов. Оставив старый католицизм иезуитов и новый -
Бюше, он принялся было за философию; ее холодные, неприветные сени
отстращали его, и он на несколько лет остановился на фурьеризме. (105)
Готовая организация, обязательный строй и долею казарменный порядок
фаланстера, если не находят сочувствия в людях критики, то, без сомнения,
сильно привлекают тех усталых людей, которые просят почти со слезами, чтоб
истина, как кормилица, взяла их на руки и убаюкала. Фурьеризм имел
определенную цель: труд, и труд сообща. Люди вообще готовы очень часто
отказаться от собственной воли, чтоб прервать колебания и нерешительность.
Это повторяется в самых обыкновенных, ежедневных случаях. "Хотите вы сегодня
в театр или за город?" - "Как вы хотите", - отвечает другой, и оба не знают,
что делать, ожидая с нетерпением, чтоб какое-нибудь обстоятельство решило за
них, куда идти и куда нет. На этом основании развилась в Америке кабетовская
обитель, коммунистический скит, ставропигаальная, икарийская лавра.
Неугомонные французские работники, воспитанные двумя революциями и двумя
реакциями, выбились, наконец, из сил, сомнения начали одолевать ими;
испугавшись их, они обрадовались новому делу, отреклись от бесцельной
свободы и покорились в Икарии такому строгому порядку я подчинению, которое,
конечно, не меньше монастырского чина каких-нибудь бенедиктинцев.
Галахов был слишком развит и независим, чтоб совсем исчезнуть в
фурье
минуту я забыл и невозможность записывать шутки и то, что очерки эти живы
только для меня да для немногих, очень немногих оставшихся. Мне бывает
страшно, когда я считаю - давно ли перед всеми было так много, так много
дороги!..
...И вот перед моими глазами встают наши Лазари - ко не с облаком
смерти, а моложе, полные сил. Один из них угас, как Станкевич, вдали от
родины - И. П. Галахов.
Много смеялись мы его рассказам, но не веселым смехом, а тем, который
возбуждал иногда Гоголь. У Крюкова, у Е. К остроты и шутки искрились,
как шипучее вино, от избытка сил. Юмор Галахова не имел ничего светлого, это
был юмор человека, живущего в разладе с собой, со средой, сильно жаждущего
выйти на покои, на гармонию - но без большой надежды.
Воспитанный аристократически, Галахов очень рано попал в Измайловский
полк и так же рано оставил его, и тогда уже принялся себя воспитывать в
самом деле. Ум сильный, но больше порывистый и страстный, чем
диалектический, он с строптивой нетерпеливостью хотел вынудить истину, и
притом практическую, сейчас прилагаемую к жизни. Он не обращал внимания,
так, как это делает большая часть французов, на то, что истина только дается
методе, да и то остается неотъемлемой от нее; истина же как результат -
битая фраза, общее место. Галахов искал не с скромным самоотвержением, что
бы ни нашлось, а искал именно истины успокоительной, оттого и не
удивительно, что она ускользала от его капризного преследования. Он
досадовал и сердился. Людям этого слоя не живется в отрицании, в разборе, им
анатомия противна, они ищут готового, целого, созидающего. Что же Галахову
мог дать наш век, и притом в николаевское царствование?
Он всюду бросался; постучался даже в католическую церковь, но живая
душа его отпрянула от мрачного полусвета, от сырого, могильного, тюремного
запаха ее безотрадных склепов. Оставив старый католицизм иезуитов и новый -
Бюше, он принялся было за философию; ее холодные, неприветные сени
отстращали его, и он на несколько лет остановился на фурьеризме. (105)
Готовая организация, обязательный строй и долею казарменный порядок
фаланстера, если не находят сочувствия в людях критики, то, без сомнения,
сильно привлекают тех усталых людей, которые просят почти со слезами, чтоб
истина, как кормилица, взяла их на руки и убаюкала. Фурьеризм имел
определенную цель: труд, и труд сообща. Люди вообще готовы очень часто
отказаться от собственной воли, чтоб прервать колебания и нерешительность.
Это повторяется в самых обыкновенных, ежедневных случаях. "Хотите вы сегодня
в театр или за город?" - "Как вы хотите", - отвечает другой, и оба не знают,
что делать, ожидая с нетерпением, чтоб какое-нибудь обстоятельство решило за
них, куда идти и куда нет. На этом основании развилась в Америке кабетовская
обитель, коммунистический скит, ставропигаальная, икарийская лавра.
Неугомонные французские работники, воспитанные двумя революциями и двумя
реакциями, выбились, наконец, из сил, сомнения начали одолевать ими;
испугавшись их, они обрадовались новому делу, отреклись от бесцельной
свободы и покорились в Икарии такому строгому порядку я подчинению, которое,
конечно, не меньше монастырского чина каких-нибудь бенедиктинцев.
Галахов был слишком развит и независим, чтоб совсем исчезнуть в
фурье