четырнадцати, могла, не морщась, выпивать чайную чашку
пенника.
Мужики презирали его и всю его семью; они даже раз жаловались на него
миром Сенатору и моему отцу, которые просили митрополита взойти в разбор.
Крестьяне обвиняли его в очень больших запросах денег за требы, в том, что
он не хоронил более трех дней без платы вперед, а венчать вовсе отказывался.
Митрополит или консистория нашли просьбуифестьян справедливой и послали отца
Иоанна на два "ли на три месяца толочь воду. Поп возвратился после
архипастырского исправления не только вдвое пьяницей, но и вором.
Наши люди рассказывали, что раз в храмовой праздник, под хмельком,
бражничая вместе с попом, старик крестьянин ему. сказал: "Ну вот, мол, ты
азарник какой, довел дело до высокопреосвященнейшего! Честью не хотел, так
вот тебе и подрезали крылья". Обиженный поп отвечал будто бы на это: "Зато
ведь я вас, мошенников, так и венчаю, так и хороню: что ни есть самые
дрянные молитвы, их-то я вам и читаю".
Через год, то есть в 1844, мы опять жили лето в Покровском. Седой,
исхудалый поп все так же пил и так же не мог одолеть сильного действия
алкоголя. По воскресеньям он повадился после обедни приходить ко мне,
напиваться водкой и сидеть часа два. Мне это надоело, я не велел его
принимать и даже прятался от него в лес, но он и тут нашелся: "Барина дома
нет, - говорил он, - ну, а водка-то дома, верно? Небось не взял с собой?"
Человек (98) мой выносил ему в переднюю большую рюмку сладкой водки, и
священник, выпив ее и закусив паюсной икрой, смиренно уходил восвояси.
Наконец наше знакомство рушилось окончательно.
Одним утром является ко мне дьячок, молодой долговязый малый, по-женски
зачесанный, с своей молодой женой, покрытой веснушками; оба они были в
сильном волнении, оба говорили вместе, оба прослезились и отерли слезы в
одно время. Дьячок каким-то сплюснутым дискантом, супруга его, страшно
картавя, рассказывали в обгонки, что на днях у них украли часы и шкатулку, в
которой было рублей пятьдесят денег, что жена дьячка нашла "воя" и что этот
"вой" не кто иной, как честнейший богомолец наш и во Христе отец Иоанн.
Доказательства были непреложны: жена дьячка нашла в хламе, выброшенном
из священникова дома, кусок от крышки украденного ящика.
Они приступили ко мне, чтоб я защитил их. Сколько я им ни объяснял
разделения властей на духовную и светскую, но дьячок не сдавался, жена его
плакала; я не знал, что делать. Жаль мне его было, потерю свою он ценил в
девяносто рублей. Подумав, я велел заложить телегу и .послал старосту с
письмом к исправнику; у него-то я спрашивал того совета, который дьячок
надеялся получить от меня. К вечеру староста воротился, исправник мне на
словах велел сказать: "Бросьте это дело, а то консистория вступится и
наделает хлопот. Пусть, мол, барин не трогает кутьи, коли не хочет, чтоб от
рук воняло". Ответ этот, и в особенности последнее замечание, Савелий
Гаврилов передавал с большим удовольствием.
- А что шкатунку украл батюшка, - прибавил он, - то это так верно, как
я перед вами стою.
Я с горестью передал дьячку ответ светской власти Староста, напротив,
успокоительно говорил ему:
- Ну, что безвременно нос повесил? погоди, подведем еще; что ты - баба
или дьячок?
И подвел староста с компанией.
Был ли Савелий Гаврилов раскольник, или нет, я наверн
пенника.
Мужики презирали его и всю его семью; они даже раз жаловались на него
миром Сенатору и моему отцу, которые просили митрополита взойти в разбор.
Крестьяне обвиняли его в очень больших запросах денег за требы, в том, что
он не хоронил более трех дней без платы вперед, а венчать вовсе отказывался.
Митрополит или консистория нашли просьбуифестьян справедливой и послали отца
Иоанна на два "ли на три месяца толочь воду. Поп возвратился после
архипастырского исправления не только вдвое пьяницей, но и вором.
Наши люди рассказывали, что раз в храмовой праздник, под хмельком,
бражничая вместе с попом, старик крестьянин ему. сказал: "Ну вот, мол, ты
азарник какой, довел дело до высокопреосвященнейшего! Честью не хотел, так
вот тебе и подрезали крылья". Обиженный поп отвечал будто бы на это: "Зато
ведь я вас, мошенников, так и венчаю, так и хороню: что ни есть самые
дрянные молитвы, их-то я вам и читаю".
Через год, то есть в 1844, мы опять жили лето в Покровском. Седой,
исхудалый поп все так же пил и так же не мог одолеть сильного действия
алкоголя. По воскресеньям он повадился после обедни приходить ко мне,
напиваться водкой и сидеть часа два. Мне это надоело, я не велел его
принимать и даже прятался от него в лес, но он и тут нашелся: "Барина дома
нет, - говорил он, - ну, а водка-то дома, верно? Небось не взял с собой?"
Человек (98) мой выносил ему в переднюю большую рюмку сладкой водки, и
священник, выпив ее и закусив паюсной икрой, смиренно уходил восвояси.
Наконец наше знакомство рушилось окончательно.
Одним утром является ко мне дьячок, молодой долговязый малый, по-женски
зачесанный, с своей молодой женой, покрытой веснушками; оба они были в
сильном волнении, оба говорили вместе, оба прослезились и отерли слезы в
одно время. Дьячок каким-то сплюснутым дискантом, супруга его, страшно
картавя, рассказывали в обгонки, что на днях у них украли часы и шкатулку, в
которой было рублей пятьдесят денег, что жена дьячка нашла "воя" и что этот
"вой" не кто иной, как честнейший богомолец наш и во Христе отец Иоанн.
Доказательства были непреложны: жена дьячка нашла в хламе, выброшенном
из священникова дома, кусок от крышки украденного ящика.
Они приступили ко мне, чтоб я защитил их. Сколько я им ни объяснял
разделения властей на духовную и светскую, но дьячок не сдавался, жена его
плакала; я не знал, что делать. Жаль мне его было, потерю свою он ценил в
девяносто рублей. Подумав, я велел заложить телегу и .послал старосту с
письмом к исправнику; у него-то я спрашивал того совета, который дьячок
надеялся получить от меня. К вечеру староста воротился, исправник мне на
словах велел сказать: "Бросьте это дело, а то консистория вступится и
наделает хлопот. Пусть, мол, барин не трогает кутьи, коли не хочет, чтоб от
рук воняло". Ответ этот, и в особенности последнее замечание, Савелий
Гаврилов передавал с большим удовольствием.
- А что шкатунку украл батюшка, - прибавил он, - то это так верно, как
я перед вами стою.
Я с горестью передал дьячку ответ светской власти Староста, напротив,
успокоительно говорил ему:
- Ну, что безвременно нос повесил? погоди, подведем еще; что ты - баба
или дьячок?
И подвел староста с компанией.
Был ли Савелий Гаврилов раскольник, или нет, я наверн