общали взгляд, и выработанное каждым делалось достоянием
всех. Ни в одной области ведения, ни в одной литературе, ни в одном
искусстве не было значительного явления, которое не попалось бы кому-нибудь
из нас и не было бы тотчас сообщено всем.
Вот этот характер наших сходок не понимали тупые педанты и тяжелые
школяры. Они видели мясо и бутылки, но другого ничего не видали. Пир идет к
полноте жизни, люди воздержные бывают обыкновенно сухие, эгоистические люди.
Мы не были монахи, мы жили во все стороны и, сидя за столом, побольше
развились и сделали не меньше, чем эти постные труженики, копающиеся на
заднем дворе науки.
Ни вас, друзья мои, ни того ясного, славного времени я не дам в обиду;
я об нем вспоминаю более чем с любовью, - чуть ли не с завистью. Мы не были
похожи на изнуренных монахов Зурбарана, мы не плакали о грехах мира сего -
мы только сочувствовали его страданиям и с улыбкой были готовы кой на что,
не наводя тоски предвкушением своей будущей жертвы. Вечно угрюмые постники
мне всегда подозрительны; если они не притворяются, у них или ум, или
желудок расстроен.
Ты прав, мой друг, ты прав... -
да, ты прав, Боткин - и гораздо больше Платона, - ты, поучавший некогда
нас не в садах и портиках (у нас (103) слишком холодно без крыши), а за
дружеской трапезой, что человек равно может найти "пантеистическое"
наслаждение, созерцая пляску волн морских и дев испанских, слушая песни
Шуберта и запах индейки с трюфлями. Внимая твоим мудрым славам, я в первый
раз оценил демократическую глубину нашего языка, приравнивающего запах к
звуку.
Недаром покидал ты твою Маросейку, ты в Париже научился уважать
кулинарное искусство и с берегов Гвадалквивира привез религию не только
ножек, но самодержавных, высочайших икр - soberana pantorilla!
Ведь вот и Р был в Испании - но какая польза от этого? Он ездил
в этой стране исторического бесправия для юридических комментарий к Пухте и
Савиньи, вместо фанданго и болеро смотрел на восстание в Барцелоне
(окончившееся совершенно тем же, чем всякая качуча, то есть ничем) и так
много рассказывал об нем, что куратор Строгонов, качая головой, стал
посматривать на ею больную ногу и бормотал что-то о баррикадах, как будто
сомневаясь, что "радыкальный юрист" зашиб себе ногу, свалившись в
верноподданническом Дрездене с дилижанса на мостовую.
- Что за неуважение к науке! ты, братец, знаешь, что я таких шуток не
люблю, - говорят строго Р и вовсе не сердится.
- Это ввв-се мо-ожет быть, - замечает, заикаясь, Е. К, - но отчего
же ты себя до того идентифировал 64 с наукой, что нельзя шутить над тобой,
не обижая ее?
- Ну, пошло, теперь не кончится, - прибавляет Р и принимается с
настойчивостью человека, прочитавшего всего Роттека, за суп, осыпаемый
слегка остротами Крюкова - с изящной античной отделкой по классическим
образцам.
Но внимание всех уже оставило их, оно обращено на осетрину; ее
объясняет сам Щепкин, изучивший мясо современных рыб больше, чем Агассис -
кости" допотопных. Боткин взглянул на осетра, прищурил глаза и тихо покачал
головой, не из боку в бок, а склоняясь; один К, равнодушный по
принципу к величиям мира сего, закурил трубку и говорит о другом. (104)
Не сердитесь за эти строки вздору, я не буду продолжать их; они почти
невольно сорвались с пера, когда мне представились
всех. Ни в одной области ведения, ни в одной литературе, ни в одном
искусстве не было значительного явления, которое не попалось бы кому-нибудь
из нас и не было бы тотчас сообщено всем.
Вот этот характер наших сходок не понимали тупые педанты и тяжелые
школяры. Они видели мясо и бутылки, но другого ничего не видали. Пир идет к
полноте жизни, люди воздержные бывают обыкновенно сухие, эгоистические люди.
Мы не были монахи, мы жили во все стороны и, сидя за столом, побольше
развились и сделали не меньше, чем эти постные труженики, копающиеся на
заднем дворе науки.
Ни вас, друзья мои, ни того ясного, славного времени я не дам в обиду;
я об нем вспоминаю более чем с любовью, - чуть ли не с завистью. Мы не были
похожи на изнуренных монахов Зурбарана, мы не плакали о грехах мира сего -
мы только сочувствовали его страданиям и с улыбкой были готовы кой на что,
не наводя тоски предвкушением своей будущей жертвы. Вечно угрюмые постники
мне всегда подозрительны; если они не притворяются, у них или ум, или
желудок расстроен.
Ты прав, мой друг, ты прав... -
да, ты прав, Боткин - и гораздо больше Платона, - ты, поучавший некогда
нас не в садах и портиках (у нас (103) слишком холодно без крыши), а за
дружеской трапезой, что человек равно может найти "пантеистическое"
наслаждение, созерцая пляску волн морских и дев испанских, слушая песни
Шуберта и запах индейки с трюфлями. Внимая твоим мудрым славам, я в первый
раз оценил демократическую глубину нашего языка, приравнивающего запах к
звуку.
Недаром покидал ты твою Маросейку, ты в Париже научился уважать
кулинарное искусство и с берегов Гвадалквивира привез религию не только
ножек, но самодержавных, высочайших икр - soberana pantorilla!
Ведь вот и Р был в Испании - но какая польза от этого? Он ездил
в этой стране исторического бесправия для юридических комментарий к Пухте и
Савиньи, вместо фанданго и болеро смотрел на восстание в Барцелоне
(окончившееся совершенно тем же, чем всякая качуча, то есть ничем) и так
много рассказывал об нем, что куратор Строгонов, качая головой, стал
посматривать на ею больную ногу и бормотал что-то о баррикадах, как будто
сомневаясь, что "радыкальный юрист" зашиб себе ногу, свалившись в
верноподданническом Дрездене с дилижанса на мостовую.
- Что за неуважение к науке! ты, братец, знаешь, что я таких шуток не
люблю, - говорят строго Р и вовсе не сердится.
- Это ввв-се мо-ожет быть, - замечает, заикаясь, Е. К, - но отчего
же ты себя до того идентифировал 64 с наукой, что нельзя шутить над тобой,
не обижая ее?
- Ну, пошло, теперь не кончится, - прибавляет Р и принимается с
настойчивостью человека, прочитавшего всего Роттека, за суп, осыпаемый
слегка остротами Крюкова - с изящной античной отделкой по классическим
образцам.
Но внимание всех уже оставило их, оно обращено на осетрину; ее
объясняет сам Щепкин, изучивший мясо современных рыб больше, чем Агассис -
кости" допотопных. Боткин взглянул на осетра, прищурил глаза и тихо покачал
головой, не из боку в бок, а склоняясь; один К, равнодушный по
принципу к величиям мира сего, закурил трубку и говорит о другом. (104)
Не сердитесь за эти строки вздору, я не буду продолжать их; они почти
невольно сорвались с пера, когда мне представились