ви
лежала в этой личности. Со многими я был согласнее в мнениях, но с ним я был
ближе - там где-то, в глубине души.
Грановский и все мы были сильно заняты, все работали и трудились, кто -
занимая кафедры в университете, кто - участвуя в обозрениях и журналах, кто
- изучая русскую историю; к этому времени относятся начала всего сделанного
потом.
Мы были уж очень не дети; в 1842 году мне стукнуло тридцать лет; мы
слишком хорошо знали, куда нас вела наша деятельность, но шли. Не
опрометчиво, но обдуманно продолжали мы наш путь с тем успокоенным, (101)
ровным шагом, к которому приучил нас опыт и семейная жизнь. Это не значило,
что мы состарелись, нет, мы были в то же время юны, и оттого одни, выходя на
университетскую кафедру, другие, печатая статьи или издавая газету, каждый
день подвергались аресту, отставке, ссылке.
Такого круга людей талантливых, развитых, многосторонних и чистых я не
встречал потом нигде, ни на высших вершинах политического мира, ни на
последних маковках литературного и артистического. А я много ездил, везде
жил и со всеми жил; революцией меня прибило к тем краям развития, далее
которых ничего нет, и я по совести должен повторить то же самое.
Оконченная, замкнутая личность западного человека, удивляющая нас
сначала своей специальностью, вслед за тем удивляет односторонностью. Он
всегда доволен собой, его suffisance 62 нас оскорбляет. Он никогда не
забывает личных видов, положение его вообще стесненное и нравы приложены к
жалкой среде.
Я не думаю, чтоб люди всегда были здесь таковы; западный человек не в
нормальном состоянии - он линяет. Неудачные революции взошли внутрь, ни одна
не переменила его, каждая оставила след и сбила понятия, а исторический вал
естественным чередом выплеснул на главную сцену тинистый слой мещан,
покрывший собою ископаемый класс аристократий и затопивший народные всходы.
Мещанство несовместно с нашим характером - и слава богу!
Распущенность ли наша, недостаток ли нравственной оседлости,
определенной деятельности, юность ли в деле образования, аристократизм ли
воспитания, но мы в жизни, с одной стороны, больше художники, с другой -
гораздо проще западных людей, не имеем их специальности, но зато
многостороннее их. Развитые личности у нас редко встречаются, но они пышно,
разметисто развиты, без шпалер и заборов. Совсем не так на Западе.
С людьми самыми симпатичными как раз здесь договоришься до таких
противуречий, где уж ничего нет общего и где убедить невозможно. В этой
упрямой упорности и непроизвольном непонимании" так и стучишь головой о
предел мира завершенного. (102)
Наши теоретические несогласия, совсем напротив, вносили более жизненный
интерес, потребность деятельного обмена, держали ум бодрее, двигали вперед;
мы росли в этом трении друг об друга и в самом деле были сильнее тою
composite 63 артели, которую так превосходно определил Прудон в механическом
труде.
С любовью останавливаюсь я на этом времени дружного труда, полного,
поднятого пульса, согласного строя и мужественной борьбы, на этих годах, в
которые мы были юны в последний раз!..
Наш небольшой кружок собирался часто то у того, то у другого, всего
чаще у меня. Рядом с болтовней, шуткой, ужином и вином шел самый деятельный,
самый быстрый обмен мыслей, новостей и знаний; каждый передавал прочтенное и
узнанное, споры об
лежала в этой личности. Со многими я был согласнее в мнениях, но с ним я был
ближе - там где-то, в глубине души.
Грановский и все мы были сильно заняты, все работали и трудились, кто -
занимая кафедры в университете, кто - участвуя в обозрениях и журналах, кто
- изучая русскую историю; к этому времени относятся начала всего сделанного
потом.
Мы были уж очень не дети; в 1842 году мне стукнуло тридцать лет; мы
слишком хорошо знали, куда нас вела наша деятельность, но шли. Не
опрометчиво, но обдуманно продолжали мы наш путь с тем успокоенным, (101)
ровным шагом, к которому приучил нас опыт и семейная жизнь. Это не значило,
что мы состарелись, нет, мы были в то же время юны, и оттого одни, выходя на
университетскую кафедру, другие, печатая статьи или издавая газету, каждый
день подвергались аресту, отставке, ссылке.
Такого круга людей талантливых, развитых, многосторонних и чистых я не
встречал потом нигде, ни на высших вершинах политического мира, ни на
последних маковках литературного и артистического. А я много ездил, везде
жил и со всеми жил; революцией меня прибило к тем краям развития, далее
которых ничего нет, и я по совести должен повторить то же самое.
Оконченная, замкнутая личность западного человека, удивляющая нас
сначала своей специальностью, вслед за тем удивляет односторонностью. Он
всегда доволен собой, его suffisance 62 нас оскорбляет. Он никогда не
забывает личных видов, положение его вообще стесненное и нравы приложены к
жалкой среде.
Я не думаю, чтоб люди всегда были здесь таковы; западный человек не в
нормальном состоянии - он линяет. Неудачные революции взошли внутрь, ни одна
не переменила его, каждая оставила след и сбила понятия, а исторический вал
естественным чередом выплеснул на главную сцену тинистый слой мещан,
покрывший собою ископаемый класс аристократий и затопивший народные всходы.
Мещанство несовместно с нашим характером - и слава богу!
Распущенность ли наша, недостаток ли нравственной оседлости,
определенной деятельности, юность ли в деле образования, аристократизм ли
воспитания, но мы в жизни, с одной стороны, больше художники, с другой -
гораздо проще западных людей, не имеем их специальности, но зато
многостороннее их. Развитые личности у нас редко встречаются, но они пышно,
разметисто развиты, без шпалер и заборов. Совсем не так на Западе.
С людьми самыми симпатичными как раз здесь договоришься до таких
противуречий, где уж ничего нет общего и где убедить невозможно. В этой
упрямой упорности и непроизвольном непонимании" так и стучишь головой о
предел мира завершенного. (102)
Наши теоретические несогласия, совсем напротив, вносили более жизненный
интерес, потребность деятельного обмена, держали ум бодрее, двигали вперед;
мы росли в этом трении друг об друга и в самом деле были сильнее тою
composite 63 артели, которую так превосходно определил Прудон в механическом
труде.
С любовью останавливаюсь я на этом времени дружного труда, полного,
поднятого пульса, согласного строя и мужественной борьбы, на этих годах, в
которые мы были юны в последний раз!..
Наш небольшой кружок собирался часто то у того, то у другого, всего
чаще у меня. Рядом с болтовней, шуткой, ужином и вином шел самый деятельный,
самый быстрый обмен мыслей, новостей и знаний; каждый передавал прочтенное и
узнанное, споры об