л спать, - и мы больше не видали
его.
На другое утро я стоял на балконе часов в семь, послышались какие-то
голоса, больше и больше, нестройные крики, и вслед за тем показались мужики,
бежавшие стремглав.
- Что у вас там?
- Да беда, - отвечали они, - человек-то ваш никак тонет... одного
вовремя вытащили, а другого не могут сыскать.
Я бросился к реке. Староста был налицо и распоряжался без сапог и с
засученными портками; двое мужиков с комяги забрасывали невод. Минут через
пять они закричали: "Нашли, нашли!" - и вытащили на берег мертвое тело
Матвея. Цветущий юноша этот, красивый, краснощекий, лежал с открытыми
глазами, без выражения жизни, и уж нижняя часть лица начала вздуваться.
Староста положил тело на берегу, строго наказал мужикам не дотрогиваться,
набросил на него армяк, поставил караульного и послал за земской полицией...
Когда я возвратился домой, я встретился с Natalie; она уже знала, что
случилось, и, рыдая, бросилась ко мне.
Жаль, очень жаль нам было Матвея. Матвей в нашей небольшой семье играл
такую близкую роль, был так тесно связан со всеми главными событиями ее
последних пяти лет и так искренно любил нас, что потеря его не могла легко
пройти. (93)
"Может, - писал я тогда, - для него смерть - благо, жизнь ему сулила
страшные удары, у него не было выхода. Но страшно быть свидетелем такого
спасения от будущего. Он развился под моим влиянием, но слишком поспешно,
его развитие мучило его своей неравномерностью".
Печальная сторона в судьбе Матвея состояла именно в разрыве, который
неосторожное развитие -внесло в его жизнь и в немогуте наполнить его, в
отсутствии твердой воли одолеть им. Благородные чувства и нежное сердце в
нем были сильнее ума и характера. Он быстро, по-скенски, почуял многое,
особенно из нашего воззрения; но смиренно возвратиться к началам, к азбуке и
выполнить учением пустоты и пробелы он не был в состоянии. Звания своего он
не любил, да и не мог любить. Общественное неравенство нигде не является с
таким унижающим, оскорбительным характером, как в отношении между барином и
слугой. Ротшильд на улице гораздо ровнее с нищим, который стоит с метлой и
разметает перед ним грязь, чем с своим камердинером в шелковых чулках и
белых перчатках.
Жалобы на слуг, которые мы слышим ежедневно, так же справедливы, как
жалобы слуг на господ, и это не потому, чтоб те и -другие сделались хуже, а
потому, что "х отношение больше и больше приходит в сознание. Оно
удручительно для слуги и развращает барина.
Мы так привыкли к нашему аристократическому отношению к прислуге, что
вовсе его не замечаем. Сколько есть на свете барышень, добрых и
чувствительных, готовых плакать о зябнущем щенке, отдать нищему последние
деньги, готовых ехать в трескучий мороз на томболу 57 в пользу разоренных в
Сирии, на концерт, дающийся для погорелых в Абиссинии, и которые, прося
маменьку еще остаться на кадриль, ни разу не подумали о том, как
малютка-форейтор мерзнет на ночном морозе, сидя верхом с застывающей кровью
в жилах.
Гнусно отношение господ с слугами. Работник по крайней мере знает свою
работу, он что-нибудь делает, он что-нибудь может сделать поскорее, и тогда
он прав, наконец, он может мечтать, что сам будет хозяином. Слуга не может
кончить своей работы, он в беличьем колесе; жизнь (94) сорит, сорит
беспрестанно
его.
На другое утро я стоял на балконе часов в семь, послышались какие-то
голоса, больше и больше, нестройные крики, и вслед за тем показались мужики,
бежавшие стремглав.
- Что у вас там?
- Да беда, - отвечали они, - человек-то ваш никак тонет... одного
вовремя вытащили, а другого не могут сыскать.
Я бросился к реке. Староста был налицо и распоряжался без сапог и с
засученными портками; двое мужиков с комяги забрасывали невод. Минут через
пять они закричали: "Нашли, нашли!" - и вытащили на берег мертвое тело
Матвея. Цветущий юноша этот, красивый, краснощекий, лежал с открытыми
глазами, без выражения жизни, и уж нижняя часть лица начала вздуваться.
Староста положил тело на берегу, строго наказал мужикам не дотрогиваться,
набросил на него армяк, поставил караульного и послал за земской полицией...
Когда я возвратился домой, я встретился с Natalie; она уже знала, что
случилось, и, рыдая, бросилась ко мне.
Жаль, очень жаль нам было Матвея. Матвей в нашей небольшой семье играл
такую близкую роль, был так тесно связан со всеми главными событиями ее
последних пяти лет и так искренно любил нас, что потеря его не могла легко
пройти. (93)
"Может, - писал я тогда, - для него смерть - благо, жизнь ему сулила
страшные удары, у него не было выхода. Но страшно быть свидетелем такого
спасения от будущего. Он развился под моим влиянием, но слишком поспешно,
его развитие мучило его своей неравномерностью".
Печальная сторона в судьбе Матвея состояла именно в разрыве, который
неосторожное развитие -внесло в его жизнь и в немогуте наполнить его, в
отсутствии твердой воли одолеть им. Благородные чувства и нежное сердце в
нем были сильнее ума и характера. Он быстро, по-скенски, почуял многое,
особенно из нашего воззрения; но смиренно возвратиться к началам, к азбуке и
выполнить учением пустоты и пробелы он не был в состоянии. Звания своего он
не любил, да и не мог любить. Общественное неравенство нигде не является с
таким унижающим, оскорбительным характером, как в отношении между барином и
слугой. Ротшильд на улице гораздо ровнее с нищим, который стоит с метлой и
разметает перед ним грязь, чем с своим камердинером в шелковых чулках и
белых перчатках.
Жалобы на слуг, которые мы слышим ежедневно, так же справедливы, как
жалобы слуг на господ, и это не потому, чтоб те и -другие сделались хуже, а
потому, что "х отношение больше и больше приходит в сознание. Оно
удручительно для слуги и развращает барина.
Мы так привыкли к нашему аристократическому отношению к прислуге, что
вовсе его не замечаем. Сколько есть на свете барышень, добрых и
чувствительных, готовых плакать о зябнущем щенке, отдать нищему последние
деньги, готовых ехать в трескучий мороз на томболу 57 в пользу разоренных в
Сирии, на концерт, дающийся для погорелых в Абиссинии, и которые, прося
маменьку еще остаться на кадриль, ни разу не подумали о том, как
малютка-форейтор мерзнет на ночном морозе, сидя верхом с застывающей кровью
в жилах.
Гнусно отношение господ с слугами. Работник по крайней мере знает свою
работу, он что-нибудь делает, он что-нибудь может сделать поскорее, и тогда
он прав, наконец, он может мечтать, что сам будет хозяином. Слуга не может
кончить своей работы, он в беличьем колесе; жизнь (94) сорит, сорит
беспрестанно