ый луг, с другой -
вид на запруженную речку для предполагаемой лет за пятнадцать тому назад
мельницы и на покосившуюся, ветхую деревянную церковь, которую ежегодно
собирались поправить, тоже лет пятнадцать, Сенатор и мой отец, владевшие
этим имением сообща.
Дом, построенный Сенатором, был очень хорош, высокие комнаты, большие
окна и с обеих сторон сени вроде террас. Он был построен из отборных толстых
бревен, ничем не покрытых ни снаружи, ни внутри, и только проконопаченных
паклей и мохом. Стены эти пахли смолой, (91) выступавшей там-сям янтарным
потом. Перед домом, за небольшим полем, начинался темный строевой лес, через
него шел просек в Звенигород; по другую сторону тянулась селом и пропадала
во ржи пыльная, тонкая тесемка проселочной дороги, выходившей через
майковскую фабрику - на Можайку. Дубравный покой и дубравный шум,
беспрерывное жужжание мух, пчел, шмелей... и запах... этот травяно-лесной
запах, насыщенный растительными испарениями, листом, а не цветами...
которого я так жадно искал и в Италии, и в Англии, и весной, и жарким летом
и почти никогда не находил. Иногда будто пахнет им, после скошенного сена,
при широкко, перед грозой... и вспомнится небольшое местечко перед домом, на
котором, к великому оскорблению старосты и дворовых людей, я не велел косить
траву под гребенку; на траве трехлетний мальчик, валяющийся в клевере и
одуванчиках, между кузнечиками, всякими жуками и божьими коровками, и мы
сами, и молодость, и друзья!
Солнце село, еще очень тепло, домой идти не хочется, мы сидим на траве.
К разбирает грибы и бранится со мной без причины. Что это, будто
колокольчик? к нам, что ли? Сегодня суббота - может быть.
- Исправник едет куда-нибудь, - говорит К, подозревая, что это
не он.
Тройка катит селом, стучит по мосту, ушла за пригорок, тут одна дорога
и есть - к нам. Пока мы бежим навстречу, тройка у подъезда; Михаил
Семенович, как лавина, уже скатился с нее, смеется, целуется и морит со
смеха, в то время как Белинский, проклиная даль Покровского, устройство
русских телег, русских дорог, еще слезает, расправляя поясницу. А К
уже бранит их:
- Да что вас эта нелегкая принесла в восемь часов вечера, не могли
раньше ехать, все привередник Белинский, - не может рано встать. Вы что
смотрели!
- Да он еще больше одичал у тебя, - говорит Белинский, - да и волосы
какие отрастил! Ты, К, мог бы в "Макбете" представлять подвижной лес.
Погоди, не истощай всего запаса ругательств, есть злодеи, которые позже
нашего приезжают.
Другая тройка уже загибает на двор: Грановский, Е. К.
- Надолго ли вы? (92)
- На два дни.
- Превосходно! - И сам К рад до того, что встречает их почти
так, как Тарас Бульба своих сыновей.
Да, это была одна из светлых эпох нашей жизни, от прошлых бурь едва
оставались исчезавшие облака; дома, в кругу друзей, была полная гармония!
А чуть было нелепая случайность не перепортила все.
Как-то вечером Матвей, при нас показывая Саше что-то на плотине,
поскользнулся и упал в воду с мелкой стороны. Саша перепугался, бросился к
нему, когда он вышел, вцепился в него ручонками и повторял сквозь слезы: "Не
ходи, не ходи, ты утонешь!" Никто не думал, что эта детская ласка будет для
Матвея последняя и. что в словах Саши заключалось для него страшное
пророчество.
Измокший и замаравшийся Матвей поше
вид на запруженную речку для предполагаемой лет за пятнадцать тому назад
мельницы и на покосившуюся, ветхую деревянную церковь, которую ежегодно
собирались поправить, тоже лет пятнадцать, Сенатор и мой отец, владевшие
этим имением сообща.
Дом, построенный Сенатором, был очень хорош, высокие комнаты, большие
окна и с обеих сторон сени вроде террас. Он был построен из отборных толстых
бревен, ничем не покрытых ни снаружи, ни внутри, и только проконопаченных
паклей и мохом. Стены эти пахли смолой, (91) выступавшей там-сям янтарным
потом. Перед домом, за небольшим полем, начинался темный строевой лес, через
него шел просек в Звенигород; по другую сторону тянулась селом и пропадала
во ржи пыльная, тонкая тесемка проселочной дороги, выходившей через
майковскую фабрику - на Можайку. Дубравный покой и дубравный шум,
беспрерывное жужжание мух, пчел, шмелей... и запах... этот травяно-лесной
запах, насыщенный растительными испарениями, листом, а не цветами...
которого я так жадно искал и в Италии, и в Англии, и весной, и жарким летом
и почти никогда не находил. Иногда будто пахнет им, после скошенного сена,
при широкко, перед грозой... и вспомнится небольшое местечко перед домом, на
котором, к великому оскорблению старосты и дворовых людей, я не велел косить
траву под гребенку; на траве трехлетний мальчик, валяющийся в клевере и
одуванчиках, между кузнечиками, всякими жуками и божьими коровками, и мы
сами, и молодость, и друзья!
Солнце село, еще очень тепло, домой идти не хочется, мы сидим на траве.
К разбирает грибы и бранится со мной без причины. Что это, будто
колокольчик? к нам, что ли? Сегодня суббота - может быть.
- Исправник едет куда-нибудь, - говорит К, подозревая, что это
не он.
Тройка катит селом, стучит по мосту, ушла за пригорок, тут одна дорога
и есть - к нам. Пока мы бежим навстречу, тройка у подъезда; Михаил
Семенович, как лавина, уже скатился с нее, смеется, целуется и морит со
смеха, в то время как Белинский, проклиная даль Покровского, устройство
русских телег, русских дорог, еще слезает, расправляя поясницу. А К
уже бранит их:
- Да что вас эта нелегкая принесла в восемь часов вечера, не могли
раньше ехать, все привередник Белинский, - не может рано встать. Вы что
смотрели!
- Да он еще больше одичал у тебя, - говорит Белинский, - да и волосы
какие отрастил! Ты, К, мог бы в "Макбете" представлять подвижной лес.
Погоди, не истощай всего запаса ругательств, есть злодеи, которые позже
нашего приезжают.
Другая тройка уже загибает на двор: Грановский, Е. К.
- Надолго ли вы? (92)
- На два дни.
- Превосходно! - И сам К рад до того, что встречает их почти
так, как Тарас Бульба своих сыновей.
Да, это была одна из светлых эпох нашей жизни, от прошлых бурь едва
оставались исчезавшие облака; дома, в кругу друзей, была полная гармония!
А чуть было нелепая случайность не перепортила все.
Как-то вечером Матвей, при нас показывая Саше что-то на плотине,
поскользнулся и упал в воду с мелкой стороны. Саша перепугался, бросился к
нему, когда он вышел, вцепился в него ручонками и повторял сквозь слезы: "Не
ходи, не ходи, ты утонешь!" Никто не думал, что эта детская ласка будет для
Матвея последняя и. что в словах Саши заключалось для него страшное
пророчество.
Измокший и замаравшийся Матвей поше