что она никогда не
была пожертвована, что слово "соперница" нейдет и что если б эта женщина не
была легкой женщиной, то ничего бы и не было, но, с другой стороны, я
понимал и то, что оно могло так казаться.
Борьба насмерть шла внутри ее, и тут, как прежде, как после, я
удивлялся. Она ни разу не сказала слова, которое могло бы обидеть Катерину,
по которому она могла бы догадаться, что NataHe знала о бывшем, - упрек был
для меня Мирно и тихо оставила она наш дом. N ее отпустила с такою
кротостью, что простая женщина, (88) все же наивное дитя народа, рыдая, на
коленях перед ней cava рассказала ей, что было, и просила прощенья.
N занемогла. Я стоял возле свидетелем бед, наделанных мною, и
больше, чем свидетелем, - собственным обвинителем, готовым идти в палачи.
Перевернулось и мое воображение - мое падение принимало все большие и
большие размеры. Я понизился в собственных главах и был близок к отчаянию. В
записной книге того времени уцелели следы целой психической болезни от
покаяния и себяобвинения до ропота и нетерпения, от смирения и слез до
негодования...
"Я виноват, много виноват, я заслужил крест, лежащий на мне (записано
14 марта 1843 года)... Но когда человек с глубоким сознанием своей вины, с
полным раскаянием и отречением от прошедшего просит, чтоб его избили,
казнили, он не возмутится никаким приговором, он вынесет все, смиренно
склоняя голову, он надеется, что ему будет легче по ту сторону наказания,
жертвы, что казнь примирит, замкнет прошедшее. Только сила карающая должна
на том остановиться; если она будет продолжать кару, если она будет поминать
старое, человек возмутится и сам начнет реабилитировать себя... Что же в
самом деле он может прибавить к своему искреннему раскаянию? Чем ему еще
примириться? Дело человеческое состоит в том, чтобы, оплакавши вместе с
виновным его падение, указать ему, что он все еще обладает силами
восстановления. Человек, которого уверяют, что он сделал смертный грех,
должен или зарезаться, или еще глубже пасть, чтоб забыться, - иного выхода
ему нет".
13 апреля. "Любовь!.. Где ее сила? Я, любя, нанес оскорбление. Она, еще
больше любя, не может стереть оскорбление. Что же после этого может человек
для человека? Есть развития, для которых нет прошедшего, оно в них живо и не
проходит... они не гнутся, а ломятся, они падают падением другого и не могут
сладить с собой".
30 мая 1843. "Исчезло утреннее, алое освещение, и когда миновала буря и
рассеялись мрачные тучи, мы были больше умны и меньше счастливы".
Грустно сосредоточивалась Natalie больше и больше, - вера ее в меня
поколебалась, идол был разрушен.
Это был кризис, болезненный переход из юности в совершеннолетие. Она не
могла сладить с мыслями, точившими ее, она была больна, худела, -
испуганный, упрекая (89) себя, стоял я возле и видел, что той самодержавной
власти, с которой я мог прежде заклинать мрачных духов, у меня нет больше,
мне было больно это и бесконечно жаль ее.
Говорят, что дети растут в болезнях; в эту психическую болезнь, которая
поставила ее на край чахотки, она выросла колоссально. Вместо утреннего,
яркого, но косого освещения она входила этим скорбным путем в светлый
полдень: Организм вынес - это только и было нужно. Не утрачивая ни одной
йоты женственности, она мыслью развилась с необычайной смелостью и глубиной.
Тихо и с
была пожертвована, что слово "соперница" нейдет и что если б эта женщина не
была легкой женщиной, то ничего бы и не было, но, с другой стороны, я
понимал и то, что оно могло так казаться.
Борьба насмерть шла внутри ее, и тут, как прежде, как после, я
удивлялся. Она ни разу не сказала слова, которое могло бы обидеть Катерину,
по которому она могла бы догадаться, что NataHe знала о бывшем, - упрек был
для меня Мирно и тихо оставила она наш дом. N ее отпустила с такою
кротостью, что простая женщина, (88) все же наивное дитя народа, рыдая, на
коленях перед ней cava рассказала ей, что было, и просила прощенья.
N занемогла. Я стоял возле свидетелем бед, наделанных мною, и
больше, чем свидетелем, - собственным обвинителем, готовым идти в палачи.
Перевернулось и мое воображение - мое падение принимало все большие и
большие размеры. Я понизился в собственных главах и был близок к отчаянию. В
записной книге того времени уцелели следы целой психической болезни от
покаяния и себяобвинения до ропота и нетерпения, от смирения и слез до
негодования...
"Я виноват, много виноват, я заслужил крест, лежащий на мне (записано
14 марта 1843 года)... Но когда человек с глубоким сознанием своей вины, с
полным раскаянием и отречением от прошедшего просит, чтоб его избили,
казнили, он не возмутится никаким приговором, он вынесет все, смиренно
склоняя голову, он надеется, что ему будет легче по ту сторону наказания,
жертвы, что казнь примирит, замкнет прошедшее. Только сила карающая должна
на том остановиться; если она будет продолжать кару, если она будет поминать
старое, человек возмутится и сам начнет реабилитировать себя... Что же в
самом деле он может прибавить к своему искреннему раскаянию? Чем ему еще
примириться? Дело человеческое состоит в том, чтобы, оплакавши вместе с
виновным его падение, указать ему, что он все еще обладает силами
восстановления. Человек, которого уверяют, что он сделал смертный грех,
должен или зарезаться, или еще глубже пасть, чтоб забыться, - иного выхода
ему нет".
13 апреля. "Любовь!.. Где ее сила? Я, любя, нанес оскорбление. Она, еще
больше любя, не может стереть оскорбление. Что же после этого может человек
для человека? Есть развития, для которых нет прошедшего, оно в них живо и не
проходит... они не гнутся, а ломятся, они падают падением другого и не могут
сладить с собой".
30 мая 1843. "Исчезло утреннее, алое освещение, и когда миновала буря и
рассеялись мрачные тучи, мы были больше умны и меньше счастливы".
Грустно сосредоточивалась Natalie больше и больше, - вера ее в меня
поколебалась, идол был разрушен.
Это был кризис, болезненный переход из юности в совершеннолетие. Она не
могла сладить с мыслями, точившими ее, она была больна, худела, -
испуганный, упрекая (89) себя, стоял я возле и видел, что той самодержавной
власти, с которой я мог прежде заклинать мрачных духов, у меня нет больше,
мне было больно это и бесконечно жаль ее.
Говорят, что дети растут в болезнях; в эту психическую болезнь, которая
поставила ее на край чахотки, она выросла колоссально. Вместо утреннего,
яркого, но косого освещения она входила этим скорбным путем в светлый
полдень: Организм вынес - это только и было нужно. Не утрачивая ни одной
йоты женственности, она мыслью развилась с необычайной смелостью и глубиной.
Тихо и с