нашем, малютка покоился
безмятежным сном, для него еще не существует ни прошедшего, ни будущего. Спи
мой ангел, беззаботно, я молюсь о тебе - и о тебе, дитя мое, еще не
родившееся, но которого я уже люблю всей любовью матери, твое движение, твой
трепет так много говорят моему сердцу. Да будет твое пришествие в м"р
радостно и благословенно!"
Но благословение матери не сбылось: младенец был казнен Николаем.
Мертвящая рука русского самодержца замешалась и тут, - и тут задушила!
Смерть малютки не прошла ей даром.
С грустью и взошедшей внутрь злобой переехали мы в Новгород.
Правда того времени так, как она тогда понималась, без искусственной
перспективы, которую дает даль, без охлаждения временем, без исправленного
освещения лучами, проходящими через ряды других событий, сохранилась в
записной книге того времени. Я собирался писать журнал, начинал много раз и
никогда не продолжал. В день моего рождения в Новгороде Natalie подарила мне
(83) белую книгу, в которой я иногда писал, что было на сердце или в голове.
Книга эта уцелела. На первом листе Natalie написала: "Да будут все
страницы этой книги и всей твоей жизни светлы и радостны!"
А через три года она прибавила на ее последнем листе:
"В 1842 я желала, чтоб все страницы твоего дневника были светлы и
безмятежны; прошло три года с тех пор, и, оглянувшись назад, я не жалею, что
желание мое не исполнилось, - и наслаждение и страдание необходимо для
полной жизни, а успокоение ты найдешь в моей любви к тебе, - в любви,
которой исполнено все существо мое, вся жизнь моя.
Мир прошедшему и благословение грядущему! 25 марта 1845, Москва".
Вот что там записано 4 апреля 1842 года:
"Господи, какая невыносимая тоска! слабость ли это, или мое законное
право? Неужели мне считать жизнь оконченною, неужели всю готовность труда,
всю необходимость обнаружения держать под спудом, пока потребности
заглохнут, и тогда начать пустую жизнь. Можно было бы жить с единой целью
внутреннего образования, но середь кабинетных занятий является та же ужасная
тоска. Я должен обнаруживаться, - ну, пожалуй, по той же необходимости, по
которой пищит сверчок... и еще годы надобно таскать эту тяжесть!"
И, будто сам испугавшись, я выписал вслед за тем стихи Гете:
Cut verloren - etwas verloren,
Ehre verloren - viel verloren.
Musst Ruhm gewinnen,
Da werden die Leute sich anders besinnen.
Mut verloren - alles verloren.
Da wares besser nicht geboren 55.
И потом:
"...Мои плечи ломятся, но еще несут!"
"...Поймут ли, оценят ли грядущие люди весь ужас, всю трагическую
сторону нашего существования? а между тем наши страдания - почки, из которых
разовьется их (84) счастье. Поймут ли они, отчего мы, лентяи, ищем всяких
наслаждений, пьем вино и прочее? Отчего руки не подымаются на большой труд,
отчего в минуту восторга не забываем тоски?.. Пусть же они остановятся с
мыслью и с грустью перед камнями, под которыми мы уснем: мы заслужили их
грусть!"
"...Я не могу долго пробыть в моем положении, я задохнусь, - и как бы
ни вынырнуть, лишь бы вынырнуть. Писал к Дубельту (просил его, чтоб он
выхлопотал мне право переехать в Москву). Написавши такое письмо, я делаюсь
болен, on se sent fjetri 56. Вероятно, это чувство, которое испытывают
публичные женщины, продаваясь первые раза за деньги..."
И вот эту-то досаду, э
безмятежным сном, для него еще не существует ни прошедшего, ни будущего. Спи
мой ангел, беззаботно, я молюсь о тебе - и о тебе, дитя мое, еще не
родившееся, но которого я уже люблю всей любовью матери, твое движение, твой
трепет так много говорят моему сердцу. Да будет твое пришествие в м"р
радостно и благословенно!"
Но благословение матери не сбылось: младенец был казнен Николаем.
Мертвящая рука русского самодержца замешалась и тут, - и тут задушила!
Смерть малютки не прошла ей даром.
С грустью и взошедшей внутрь злобой переехали мы в Новгород.
Правда того времени так, как она тогда понималась, без искусственной
перспективы, которую дает даль, без охлаждения временем, без исправленного
освещения лучами, проходящими через ряды других событий, сохранилась в
записной книге того времени. Я собирался писать журнал, начинал много раз и
никогда не продолжал. В день моего рождения в Новгороде Natalie подарила мне
(83) белую книгу, в которой я иногда писал, что было на сердце или в голове.
Книга эта уцелела. На первом листе Natalie написала: "Да будут все
страницы этой книги и всей твоей жизни светлы и радостны!"
А через три года она прибавила на ее последнем листе:
"В 1842 я желала, чтоб все страницы твоего дневника были светлы и
безмятежны; прошло три года с тех пор, и, оглянувшись назад, я не жалею, что
желание мое не исполнилось, - и наслаждение и страдание необходимо для
полной жизни, а успокоение ты найдешь в моей любви к тебе, - в любви,
которой исполнено все существо мое, вся жизнь моя.
Мир прошедшему и благословение грядущему! 25 марта 1845, Москва".
Вот что там записано 4 апреля 1842 года:
"Господи, какая невыносимая тоска! слабость ли это, или мое законное
право? Неужели мне считать жизнь оконченною, неужели всю готовность труда,
всю необходимость обнаружения держать под спудом, пока потребности
заглохнут, и тогда начать пустую жизнь. Можно было бы жить с единой целью
внутреннего образования, но середь кабинетных занятий является та же ужасная
тоска. Я должен обнаруживаться, - ну, пожалуй, по той же необходимости, по
которой пищит сверчок... и еще годы надобно таскать эту тяжесть!"
И, будто сам испугавшись, я выписал вслед за тем стихи Гете:
Cut verloren - etwas verloren,
Ehre verloren - viel verloren.
Musst Ruhm gewinnen,
Da werden die Leute sich anders besinnen.
Mut verloren - alles verloren.
Da wares besser nicht geboren 55.
И потом:
"...Мои плечи ломятся, но еще несут!"
"...Поймут ли, оценят ли грядущие люди весь ужас, всю трагическую
сторону нашего существования? а между тем наши страдания - почки, из которых
разовьется их (84) счастье. Поймут ли они, отчего мы, лентяи, ищем всяких
наслаждений, пьем вино и прочее? Отчего руки не подымаются на большой труд,
отчего в минуту восторга не забываем тоски?.. Пусть же они остановятся с
мыслью и с грустью перед камнями, под которыми мы уснем: мы заслужили их
грусть!"
"...Я не могу долго пробыть в моем положении, я задохнусь, - и как бы
ни вынырнуть, лишь бы вынырнуть. Писал к Дубельту (просил его, чтоб он
выхлопотал мне право переехать в Москву). Написавши такое письмо, я делаюсь
болен, on se sent fjetri 56. Вероятно, это чувство, которое испытывают
публичные женщины, продаваясь первые раза за деньги..."
И вот эту-то досаду, э