где-нибудь при миссии в теплом крае,
куда и он бы поехал оканчивать жизнь.
Бахметев, мало бравший участия в разговоре, сказал, вставая на своих
костылях:
- Мне кажется, что вам следовало бы очень подумать о совете Петра
Кирилловича. Не хотите записывать в Оренбург, можно и здесь записать. Мы с
вами старые друзья, и я привык говорить с вами откровенно: штатской службой,
университетом вы ни вашему молодому человеку не сделаете добра, ни пользы
для общества. Он явным образом в ложном положении, одна военная служба может
разом раскрыть карьеру и поправить его. Прежде чем он дойдет до того, что
будет командовать ротой, все опасные мысли улягутся. Военная дисциплина -
великая школа, дальнейшее зависит от него. Вы говорите, что он имеет
способности, да разве в военную службу идут одни дураки? А мы-то с вами, да
и весь наш круг? Одно вы можете возразить, что ему дольше надобно служить до
офицерского чина, да в этом-то именно мы и поможем вам.
Разговор этот стоил замечаний m-me Прово и Веры Артамоновны. Мне тогда
уже было лет тринадцать, такие уроки, переворачиваемые на все стороны,
разбираемые недели, месяцы в совершенном одиночестве, приносили свой плод.
Результатом этого разговора было то, что я, мечтавший прежде, как все дети,
о военной службе и мундире, чуть не плакавший о том, что мой отец хотел из
меня сделать статского, вдруг охладел к военной службе и хотя не разом, но
мало-помалу искоренил дотла любовь и нежность к эполетам, аксельбантам,
лампасам. Еще раз, впрочем, потухающая страсть (49) к мундиру вспыхнула.
Родственник наш, учившийся в пансионе в Москве и приходивший иногда по
праздникам к нам, поступил в Ямбургский уланский полк. В 1825 году он
приезжал юнкером в Москву и остановился у нас на несколько дней. Сильно
билось сердце, когда я его увидел со всеми шнурками " шнурочками, с саблей н
в четвероугольном кивере, надетом немного набок и привязанном на шнурке. Он
был лет семнадцати и небольшого роста. Утром на другой день я оделся в его
мундир, надел саблю и кивер и посмотрел в зеркало. Боже мой, как я казался
себе хорош в синем куцом мундире с красными выпушками! А этшкеты, а помпон,
а лядунка... что с ними в сравнении была камлотовая куртка, которую я носил
дома, и желтые китайчатые панталоны?
Приезд родственника потряс было действие генеральской речи, но вскоре
обстоятельства снова и окончательно отклонили мой ум от военного мундира.
Внутренний результат дум о "ложном положении" был довольно сходен с
тем, который я вывел из разговоров двух нянюшек. Я чувствовал себя свободнее
от общества, которого вовсе не знал, чувствовал, что, в сущности, я оставлен
на собственные свои силы, и с несколько детской заносчивостью думал, что
покажу себя Алексею Николаевичу с товарищами.
При всем этом можно себе представить, как томно и однообразно шло для
меня время в странном аббатстве родительского дома. Не было мне ни
поощрений, ни рассеяний; отец мой был почти всегда мною Недоволен, он
баловал меня только лет до десяти; товарищей не было, учители приходили и
уходили, и я украдкой убегал, провожая их, на двор поиграть с дворовыми
мальчиками, что было строго запрещено. Остальное время я скитался по большим
почернелым комнатам с закрытыми окнами днем, едва освещенными вечером,
ничего не делая или читая всякую всячину.
Передняя и девичья составляли единств
куда и он бы поехал оканчивать жизнь.
Бахметев, мало бравший участия в разговоре, сказал, вставая на своих
костылях:
- Мне кажется, что вам следовало бы очень подумать о совете Петра
Кирилловича. Не хотите записывать в Оренбург, можно и здесь записать. Мы с
вами старые друзья, и я привык говорить с вами откровенно: штатской службой,
университетом вы ни вашему молодому человеку не сделаете добра, ни пользы
для общества. Он явным образом в ложном положении, одна военная служба может
разом раскрыть карьеру и поправить его. Прежде чем он дойдет до того, что
будет командовать ротой, все опасные мысли улягутся. Военная дисциплина -
великая школа, дальнейшее зависит от него. Вы говорите, что он имеет
способности, да разве в военную службу идут одни дураки? А мы-то с вами, да
и весь наш круг? Одно вы можете возразить, что ему дольше надобно служить до
офицерского чина, да в этом-то именно мы и поможем вам.
Разговор этот стоил замечаний m-me Прово и Веры Артамоновны. Мне тогда
уже было лет тринадцать, такие уроки, переворачиваемые на все стороны,
разбираемые недели, месяцы в совершенном одиночестве, приносили свой плод.
Результатом этого разговора было то, что я, мечтавший прежде, как все дети,
о военной службе и мундире, чуть не плакавший о том, что мой отец хотел из
меня сделать статского, вдруг охладел к военной службе и хотя не разом, но
мало-помалу искоренил дотла любовь и нежность к эполетам, аксельбантам,
лампасам. Еще раз, впрочем, потухающая страсть (49) к мундиру вспыхнула.
Родственник наш, учившийся в пансионе в Москве и приходивший иногда по
праздникам к нам, поступил в Ямбургский уланский полк. В 1825 году он
приезжал юнкером в Москву и остановился у нас на несколько дней. Сильно
билось сердце, когда я его увидел со всеми шнурками " шнурочками, с саблей н
в четвероугольном кивере, надетом немного набок и привязанном на шнурке. Он
был лет семнадцати и небольшого роста. Утром на другой день я оделся в его
мундир, надел саблю и кивер и посмотрел в зеркало. Боже мой, как я казался
себе хорош в синем куцом мундире с красными выпушками! А этшкеты, а помпон,
а лядунка... что с ними в сравнении была камлотовая куртка, которую я носил
дома, и желтые китайчатые панталоны?
Приезд родственника потряс было действие генеральской речи, но вскоре
обстоятельства снова и окончательно отклонили мой ум от военного мундира.
Внутренний результат дум о "ложном положении" был довольно сходен с
тем, который я вывел из разговоров двух нянюшек. Я чувствовал себя свободнее
от общества, которого вовсе не знал, чувствовал, что, в сущности, я оставлен
на собственные свои силы, и с несколько детской заносчивостью думал, что
покажу себя Алексею Николаевичу с товарищами.
При всем этом можно себе представить, как томно и однообразно шло для
меня время в странном аббатстве родительского дома. Не было мне ни
поощрений, ни рассеяний; отец мой был почти всегда мною Недоволен, он
баловал меня только лет до десяти; товарищей не было, учители приходили и
уходили, и я украдкой убегал, провожая их, на двор поиграть с дворовыми
мальчиками, что было строго запрещено. Остальное время я скитался по большим
почернелым комнатам с закрытыми окнами днем, едва освещенными вечером,
ничего не делая или читая всякую всячину.
Передняя и девичья составляли единств