on cher frere 35,- заметил мой отец своим изучение бесстрастным
голосом, - хорошо и вы исполнили последнюю волю родителя. Лучше было бы
забыть эти тяжелые напоминовения для вас, да и для нас.
- Как? что? - закричал набожный братец.- Вы меня за этим звали... - и
так бросил образ, что серебряная риза его задребезжала. Тут и Сенатор
закричал голосом еще страшнейшим. Я опрометью бросился на верхний этаж и
только успел видеть, что чиновник и племянник, испуганные не меньше меня,
ретировались на балкон.
Что было и как было, я не умею сказать; испуганные люди забились в
углы, никто ничего не знал о происходившем, ни Сенатор,, ни мой отец никогда
при .мне не говорили об этой сцене. Шум мало-помалу утих, и раздел имения
был сделан, тогда или в другой день :- не помню.
Отцу моему досталось Васильевское, большое подмосковное именье в
Рузском уезде. На следующий год мы жили там целое лето; в продолжение этого
времени Сенатор купил себе дом на Арбате; мы приехали одни на нашу большую
квартиру, опустевшую и мертвую. Вскоре потом и отец мой купил тоже дом в
Старой Конюшенной.
С Сенатором удалялся, во-первых, Кало, а во-вторых, все живое начало
нашего дома. Он один мешал ипохондрическому нраву моего отца взять верх,
теперь ему была воля вольная. Новый дом был печален, он напоминал тюрьму или
больницу; нижний этаж был со сводами, толстые стены придавали окнам вид
крепостных амбразур; (44) кругом дома со всех сторон был ненужной величины
двор.
В сущности, скорее надобно дивиться - как Сенатор мог так долго жить
под одной крышей с моим отцом, чем тому, что они разъехались. Я редко видал
двух человек более противуположных, как они.
Сенатор был по характеру человек добрый и любивший рассеяния; он провел
всю жизнь в мире, освещенном лампами, в мире официально-дипломатическом и
придворно-служебном, не догадываясь, что есть другой мир, посерьезнее, -
несмотря даже на то что все события с 1789 до 1815 не только прошли возле,
но зацеплялись за него. Граф Воронцов посылал его к лорду Грейвилю, чтобы
узнать о том, что предпринимает генерал Бонапарт, оставивший египетскую
армию. Он был в Париже во время коронации Наполеона. В 1811 году Наполеон
велел его остановить и задержать в Касселе, где он был послом "при царе
Ереме", как выражался мой отец в минуты досады, Словом, он был .налицо при
всех огромных происшествиях последнего времени, но как-то странно, не так,
как следует.
Лейб-гвардии капитаном Измайловского полка он находился при миссии в
Лондоне; Павел, увидя это в списках, велел ему немедленно явиться в
Петербург. Дипломат-воин отправился с первым кораблем и явился на развод.
- Хочешь оставаться в Лондоне? - спросил сиплым голосом Павел.
- Если вашему величеству угодно будет мне позволить,-отвечал капитан
при посольстве.
- Ступай назад, не теряя времени, - ответил Павел сиплым голосом, и он
отправился, не повидавшись даже с родными, жившими в Москве.
Пока дипломатические вопросы разрешались штыками и картечью, он был
посланником и заключил свою дипломатическую карьеру во время Венского
конгресса, этого светлого праздника всех дипломатий. Возвратившись в Россию,
он был произведен в действительные камергеры в Москве, где нет двора. Не
зная законов и русского судопроизводства, он попал в сенат, сделался членом
опекунского совета, начальником Марьинской
голосом, - хорошо и вы исполнили последнюю волю родителя. Лучше было бы
забыть эти тяжелые напоминовения для вас, да и для нас.
- Как? что? - закричал набожный братец.- Вы меня за этим звали... - и
так бросил образ, что серебряная риза его задребезжала. Тут и Сенатор
закричал голосом еще страшнейшим. Я опрометью бросился на верхний этаж и
только успел видеть, что чиновник и племянник, испуганные не меньше меня,
ретировались на балкон.
Что было и как было, я не умею сказать; испуганные люди забились в
углы, никто ничего не знал о происходившем, ни Сенатор,, ни мой отец никогда
при .мне не говорили об этой сцене. Шум мало-помалу утих, и раздел имения
был сделан, тогда или в другой день :- не помню.
Отцу моему досталось Васильевское, большое подмосковное именье в
Рузском уезде. На следующий год мы жили там целое лето; в продолжение этого
времени Сенатор купил себе дом на Арбате; мы приехали одни на нашу большую
квартиру, опустевшую и мертвую. Вскоре потом и отец мой купил тоже дом в
Старой Конюшенной.
С Сенатором удалялся, во-первых, Кало, а во-вторых, все живое начало
нашего дома. Он один мешал ипохондрическому нраву моего отца взять верх,
теперь ему была воля вольная. Новый дом был печален, он напоминал тюрьму или
больницу; нижний этаж был со сводами, толстые стены придавали окнам вид
крепостных амбразур; (44) кругом дома со всех сторон был ненужной величины
двор.
В сущности, скорее надобно дивиться - как Сенатор мог так долго жить
под одной крышей с моим отцом, чем тому, что они разъехались. Я редко видал
двух человек более противуположных, как они.
Сенатор был по характеру человек добрый и любивший рассеяния; он провел
всю жизнь в мире, освещенном лампами, в мире официально-дипломатическом и
придворно-служебном, не догадываясь, что есть другой мир, посерьезнее, -
несмотря даже на то что все события с 1789 до 1815 не только прошли возле,
но зацеплялись за него. Граф Воронцов посылал его к лорду Грейвилю, чтобы
узнать о том, что предпринимает генерал Бонапарт, оставивший египетскую
армию. Он был в Париже во время коронации Наполеона. В 1811 году Наполеон
велел его остановить и задержать в Касселе, где он был послом "при царе
Ереме", как выражался мой отец в минуты досады, Словом, он был .налицо при
всех огромных происшествиях последнего времени, но как-то странно, не так,
как следует.
Лейб-гвардии капитаном Измайловского полка он находился при миссии в
Лондоне; Павел, увидя это в списках, велел ему немедленно явиться в
Петербург. Дипломат-воин отправился с первым кораблем и явился на развод.
- Хочешь оставаться в Лондоне? - спросил сиплым голосом Павел.
- Если вашему величеству угодно будет мне позволить,-отвечал капитан
при посольстве.
- Ступай назад, не теряя времени, - ответил Павел сиплым голосом, и он
отправился, не повидавшись даже с родными, жившими в Москве.
Пока дипломатические вопросы разрешались штыками и картечью, он был
посланником и заключил свою дипломатическую карьеру во время Венского
конгресса, этого светлого праздника всех дипломатий. Возвратившись в Россию,
он был произведен в действительные камергеры в Москве, где нет двора. Не
зная законов и русского судопроизводства, он попал в сенат, сделался членом
опекунского совета, начальником Марьинской