больницы, начальником
Александрийского института и все исполнял с рвением, которое вряд было ли
нужно, (45) с строптивостью, которая вредила, с честностью, которую никто не
замечал.
Он никогда не бывал .дома. Он заезжал в день две четверки здоровых
лошадей: одну утром, одну после обеда. Сверх сената, который он никогда не
забывал, опекунского совета, в котором бывал два раза в неделю, сверх
больницы и института, он не пропускал почти ни один французский спектакль и
ездил раза три в неделю в Английский клуб. Скучать ему было некогда, он
всегда был занят, рассеян, он все ехал куда-нибудь, и жизнь его легко
катилась на рессорах по миру оберток и переплетов.
Зато он до семидесяти пяти лет был здоров, как молодой человек, являлся
на всех больших балах и обедах, на всех торжественных собраниях и годовых
актах - все равно каких: агрономических или медицинских, страхового от огня
общества или общества естествоиспытателей... да, сверх того, зато же, может,
сохранил до старости долю человеческого сердца и некоторую теплоту.
Нельзя ничего себе представить больше противуположного вечно
движущемуся, сангвиническому Сенатору, иногда заезжавшему домой, как моего
отца, почти никогда не выходившего со двора, ненавидевшего весь официальный
мир - вечно капризного и недовольного. У нас было тоже восемь лошадей
(прескверных), но наша конюшня была вроде богоугодного заведения для кляч;
мой отец их держал отчасти для порядка и отчасти для того, чтоб два кучера и
два форейтора имели какое-нибудь занятие, сверх хождения за "Московскими
ведомостями" и петушиных боев, которые они завели с успехом между каретным
сараем и соседним двором.
Отец мой почти совсем не служил; воспитанный французским гувернером в
доме набожной и благочестивой тетки, он лет шестнадцати поступил в
Измайловский полк сержантом, послужил до павловского воцарения и вышел в
отставку гвардии капитаном; в 1801 он уехал за границу и прожил, скитаясь из
страны в страну, до конца 1811 года. Он возвратился с моей матерью за три
месяца до моего рождения и, проживши год в тверском именье после московского
пожара, переехал на житье в Москву, стараясь как можно уединеннее и скучнее
устроить жизнь. Живость брата ему мешала. (46)
После переезда Сенатора все в доме стало принимать более и более
угрюмый вид. Стены, мебель, слуги - все смотрело с неудовольствием,
исподлобья; само собою разумеется, всех недовольнее был мой отец сам.
Искусственная тишина, шепот, осторожные шаги прислуги выражали не внимание,
а подавленность и страх. В комнатах все было неподвижно, пять-шесть лет одни
и те же книги лежали на одних и тех же местах и в них те же заметки. В
спальной и кабинете моего отца годы целые не передвигалась мебель, не
отворялись окна. Уезжая в деревню, он брал ключ от своей комнаты в карман,
чтоб без него не вздумали вымыть полов или почистить стен.
ГЛАВА II
Разговор нянюшек и беседа генералов. - Ложное положение. - Русские
энциклопедисты. - Скука. - Девичья и передняя. - Два немца. - Ученье и
чтенье. - Катехизис и евангелие.
Лет до десяти я не замечал ничего странного, особенного в моем
положении; мне казалось естественно и просто, что я живу в доме моего отца,
что у него на половине я держу себя чинно, что у моей матери другая
половина, где я кричу и шалю сколько душе угодно.
Александрийского института и все исполнял с рвением, которое вряд было ли
нужно, (45) с строптивостью, которая вредила, с честностью, которую никто не
замечал.
Он никогда не бывал .дома. Он заезжал в день две четверки здоровых
лошадей: одну утром, одну после обеда. Сверх сената, который он никогда не
забывал, опекунского совета, в котором бывал два раза в неделю, сверх
больницы и института, он не пропускал почти ни один французский спектакль и
ездил раза три в неделю в Английский клуб. Скучать ему было некогда, он
всегда был занят, рассеян, он все ехал куда-нибудь, и жизнь его легко
катилась на рессорах по миру оберток и переплетов.
Зато он до семидесяти пяти лет был здоров, как молодой человек, являлся
на всех больших балах и обедах, на всех торжественных собраниях и годовых
актах - все равно каких: агрономических или медицинских, страхового от огня
общества или общества естествоиспытателей... да, сверх того, зато же, может,
сохранил до старости долю человеческого сердца и некоторую теплоту.
Нельзя ничего себе представить больше противуположного вечно
движущемуся, сангвиническому Сенатору, иногда заезжавшему домой, как моего
отца, почти никогда не выходившего со двора, ненавидевшего весь официальный
мир - вечно капризного и недовольного. У нас было тоже восемь лошадей
(прескверных), но наша конюшня была вроде богоугодного заведения для кляч;
мой отец их держал отчасти для порядка и отчасти для того, чтоб два кучера и
два форейтора имели какое-нибудь занятие, сверх хождения за "Московскими
ведомостями" и петушиных боев, которые они завели с успехом между каретным
сараем и соседним двором.
Отец мой почти совсем не служил; воспитанный французским гувернером в
доме набожной и благочестивой тетки, он лет шестнадцати поступил в
Измайловский полк сержантом, послужил до павловского воцарения и вышел в
отставку гвардии капитаном; в 1801 он уехал за границу и прожил, скитаясь из
страны в страну, до конца 1811 года. Он возвратился с моей матерью за три
месяца до моего рождения и, проживши год в тверском именье после московского
пожара, переехал на житье в Москву, стараясь как можно уединеннее и скучнее
устроить жизнь. Живость брата ему мешала. (46)
После переезда Сенатора все в доме стало принимать более и более
угрюмый вид. Стены, мебель, слуги - все смотрело с неудовольствием,
исподлобья; само собою разумеется, всех недовольнее был мой отец сам.
Искусственная тишина, шепот, осторожные шаги прислуги выражали не внимание,
а подавленность и страх. В комнатах все было неподвижно, пять-шесть лет одни
и те же книги лежали на одних и тех же местах и в них те же заметки. В
спальной и кабинете моего отца годы целые не передвигалась мебель, не
отворялись окна. Уезжая в деревню, он брал ключ от своей комнаты в карман,
чтоб без него не вздумали вымыть полов или почистить стен.
ГЛАВА II
Разговор нянюшек и беседа генералов. - Ложное положение. - Русские
энциклопедисты. - Скука. - Девичья и передняя. - Два немца. - Ученье и
чтенье. - Катехизис и евангелие.
Лет до десяти я не замечал ничего странного, особенного в моем
положении; мне казалось естественно и просто, что я живу в доме моего отца,
что у него на половине я держу себя чинно, что у моей матери другая
половина, где я кричу и шалю сколько душе угодно.