Сенатор баловал меня и
дарил игрушки, Кало носил на руках, Вера Артамоновна одевала меня, клала
спать и мыла в корыте, m-me Прово водила гулять и говорила со мной
по-немецки; все шло своим порядком, а между тем я начал призадумываться.
Беглые замечания, неосторожно сказанные слова стали обращать мое
внимание. Старушка Прово и вся дворня любили без памяти мою мать, боялись и
вовсе не любили моего отца. Домашние сцены, возникавшие иногда между ними,
служили часто темой разговоров m-me Прово с Верой Артамоновной, бравших
всегда сторону моей матери.
Моя мать действительно имела много неприятностей. Женщина чрезвычайно
добрая, но без твердой воли, она была совершенно подавлена моим отцом и, как
всегда бывает с слабыми натурами, делала отчаянную оппозицию (47) в мелочах
и безделицах, По несчастию, именно в этих мелочах отец мой был почти всегда
прав, и дело оканчивалось его торжеством.
- Я, право, - говаривала, например, m-me Прово,- на месте барыни просто
взяла бы да и уехала в Штутгарт; какая отрада - все капризы да неприятности,
скука смертная.
- Разумеется, - добавляла Вера Артамоновна, - да вот что связало по
рукам и ногам, - и она указывала спичками чулка на меня. - Взять с собой -
куда? к чему? - покинуть здесь одного, с нашими порядками, это и вчуже жаль!
Дети вообще проницательнее, нежели думают, они быстро рассеиваются, на
время забывают, что их поразило, но упорно возвращаются, особенно ко всему
таинственному или страшному, и допытываются с удивительной настойчивостью и
ловкостью до истины.
Однажды настороженный, я в несколько недель узнал все подробности о
встрече моего отца с моей матерью, о том, как она решилась оставить
родительский дом, как была спрятана в русском посольстве в Касселе, у
Сенатора, и в мужском платье переехала границу; все это я узнал, ни разу не
сделав никому ни одного вопроса.
Первое следствие этих открытий было отдаление от моего отца - за сцены,
о которых я говорил. Я их видел и прежде, но мне казалось, что это в
совершенном порядке; я так привык, что все в доме, не исключая Сенатора,
боялось Моего отца, что он всем делал замечания, что не находил этого
странным. Теперь я стал иначе понимать дело, и мысль, что доля всего
выносится за меня, заволакивала иной раз темным и тяжелым облаком светлую,
детскую фантазию.
Вторая мысль, укоренявшаяся во мне с того времени, состояла в том, что
я гораздо меньше завишу от моего отца, нежели вообще дети. Эта самобытность,
которую я сам себе выдумал, мне нравилась.
Года через два или три, раз вечером сидели у моего отца два товарища по
полку: П. К. Эссен оренбургский генерал-губернатор, и А. Н. Бахметев, бывший
наместником в Бессарабии, генерал, которому под Бородиным оторвало ногу.
Комната моя была возле залы, в которой они уселись. Между прочим, мой отец
сказал им, что он (48) Говорил с князем Юсуповым насчет определения меня на
службу.
- Время терять нечего, - прибавил он, - вы знаете, что ему надобно
долго служить для того, чтоб до чего-нибудь дослужиться.
- Что тебе, братец, за охота, - сказал добродушно Эссен, - делать из
него писаря. Поручи мне это дело, я его запишу в уральские казаки, в офицеры
его выведем,- это главное, потом своим чередом и пойдет, как мы все.
Мой отец не соглашался, говорил, что он разлюбил все военное, что он
надеется поместить меня со временем
дарил игрушки, Кало носил на руках, Вера Артамоновна одевала меня, клала
спать и мыла в корыте, m-me Прово водила гулять и говорила со мной
по-немецки; все шло своим порядком, а между тем я начал призадумываться.
Беглые замечания, неосторожно сказанные слова стали обращать мое
внимание. Старушка Прово и вся дворня любили без памяти мою мать, боялись и
вовсе не любили моего отца. Домашние сцены, возникавшие иногда между ними,
служили часто темой разговоров m-me Прово с Верой Артамоновной, бравших
всегда сторону моей матери.
Моя мать действительно имела много неприятностей. Женщина чрезвычайно
добрая, но без твердой воли, она была совершенно подавлена моим отцом и, как
всегда бывает с слабыми натурами, делала отчаянную оппозицию (47) в мелочах
и безделицах, По несчастию, именно в этих мелочах отец мой был почти всегда
прав, и дело оканчивалось его торжеством.
- Я, право, - говаривала, например, m-me Прово,- на месте барыни просто
взяла бы да и уехала в Штутгарт; какая отрада - все капризы да неприятности,
скука смертная.
- Разумеется, - добавляла Вера Артамоновна, - да вот что связало по
рукам и ногам, - и она указывала спичками чулка на меня. - Взять с собой -
куда? к чему? - покинуть здесь одного, с нашими порядками, это и вчуже жаль!
Дети вообще проницательнее, нежели думают, они быстро рассеиваются, на
время забывают, что их поразило, но упорно возвращаются, особенно ко всему
таинственному или страшному, и допытываются с удивительной настойчивостью и
ловкостью до истины.
Однажды настороженный, я в несколько недель узнал все подробности о
встрече моего отца с моей матерью, о том, как она решилась оставить
родительский дом, как была спрятана в русском посольстве в Касселе, у
Сенатора, и в мужском платье переехала границу; все это я узнал, ни разу не
сделав никому ни одного вопроса.
Первое следствие этих открытий было отдаление от моего отца - за сцены,
о которых я говорил. Я их видел и прежде, но мне казалось, что это в
совершенном порядке; я так привык, что все в доме, не исключая Сенатора,
боялось Моего отца, что он всем делал замечания, что не находил этого
странным. Теперь я стал иначе понимать дело, и мысль, что доля всего
выносится за меня, заволакивала иной раз темным и тяжелым облаком светлую,
детскую фантазию.
Вторая мысль, укоренявшаяся во мне с того времени, состояла в том, что
я гораздо меньше завишу от моего отца, нежели вообще дети. Эта самобытность,
которую я сам себе выдумал, мне нравилась.
Года через два или три, раз вечером сидели у моего отца два товарища по
полку: П. К. Эссен оренбургский генерал-губернатор, и А. Н. Бахметев, бывший
наместником в Бессарабии, генерал, которому под Бородиным оторвало ногу.
Комната моя была возле залы, в которой они уселись. Между прочим, мой отец
сказал им, что он (48) Говорил с князем Юсуповым насчет определения меня на
службу.
- Время терять нечего, - прибавил он, - вы знаете, что ему надобно
долго служить для того, чтоб до чего-нибудь дослужиться.
- Что тебе, братец, за охота, - сказал добродушно Эссен, - делать из
него писаря. Поручи мне это дело, я его запишу в уральские казаки, в офицеры
его выведем,- это главное, потом своим чередом и пойдет, как мы все.
Мой отец не соглашался, говорил, что он разлюбил все военное, что он
надеется поместить меня со временем