случайными предметами, небольшими желаниями,
пустыми целями. Ребячья вера во все чудесное (53) заставляет трусить
взрослого мужчину, и та же ребячья вера утешает его в самые тяжелые минуты.
Я с удивлением присутствовал при смерти двух или трех из слуг моего отца:
вот где можно было судить о простодушном беспечии, с которым проходила их
жизнь, с том, что на их совести вовсе не было больших грехов, а если кой-что
случилось, так уже покончено на духу с "батюшкой".
На этом сходстве детей с слугами и основано взаимное пристрастие их.
Дети ненавидят аристократию взрослых и их благосклонно-снисходительное
обращение, оттого что они умны и понимают, что для чих они - дети, а для
слуг - лица. Вследствие этого они гораздо больше любят играть в карты и лото
с горничными, чем с гостями. Гости играют для них из снисхождения, уступают
им, дразнят их и оставляют игру, как вздумается; горничные играют
обыкновенно столько же для себя, сколько для детей; от этого игра получает
интерес.
Прислуга чрезвычайно привязывается к детям, и это вовсе не рабская
привязанность, это взаимная любовь слабых и простых.
Встарь бывала, как теперь в Турции, патриархальная, династическая
любовь между помещиками и дворовыми.; Нынче нет больше на Руси усердных
слуг, преданных роду и племени своих господ. И это понятно. Помещик не верит
в свою власть, не думает, что он будет отвечать за своих людей на страшном
судилища Христовом, а пользуется ею из выгоды. Слуга не верит в свою
подчиненность и выносит насилие не как кару божию, не как искус, - а просто
оттого, что он беззащитен; сила солому ломит.
Я знавал еще в молодости два-три образчика этих фанатиков рабства, о
которых со вздохом говорят восьмидесятилетние помещики, повествуя о их
неусыпной службе, о их великом усердии и забывая прибавить, чем их отцы и
они сами платили за такое самоотвержение.
В одной из деревень Сенатора проживал на покое, то есть на хлебе,
дряхлый старик Андрей Степанов.
Он был камердинером Сенатора и моего отца во время их службы в гвардии,
добрый, честный и трезвый человек, глядевший в глаза молодым господам и
угадывавший, по их собственным словам, их волю, что, думаю, было не легко.
Потом он управлял подмосковной. Отре(54)занный сначала войной 1812 года от
всякого сообщения-, Потом, один, без денег, на пепелище выгорелого села, он
продал какие-то бревна, чтоб не умереть с голоду. Сенатор, возвратившись в
Россию, принялся приводить в порядок свое имение и, наконец, добрался до
бревен. В наказание он отобрал его должность и отправил его в. опалу.
Старик, обремененный семьей, поплелся на подножный корм. Нам приходилось
проезжать и останавливаться на день, на два в деревне, где жил Андрей
Степанов. Дряхлый старец, разбитый параличом, приходил всякий раз, опираясь
на костыль, поклониться моему отцу и поговорить с ним.
Преданность и кротость, с которой он говорил, его несчастный вид, космы
желто-седых волос по обеим сторонам голого черепа глубоко трогали меня.
- Слышал я, государь мой, - говорил он однажды, - что братец ваш еще
кавалерию изволил получить. Стар, батюшка, становлюсь, скоро богу душу
отдам, а ведь не сподобил меня господь видеть братца в кавалерии, хоть бы
раз перед кончиной лицезреть их в ленте и во всех регалиях!
Я смотрел на старика: его лицо было так детски откровенно, сгорбленна
пустыми целями. Ребячья вера во все чудесное (53) заставляет трусить
взрослого мужчину, и та же ребячья вера утешает его в самые тяжелые минуты.
Я с удивлением присутствовал при смерти двух или трех из слуг моего отца:
вот где можно было судить о простодушном беспечии, с которым проходила их
жизнь, с том, что на их совести вовсе не было больших грехов, а если кой-что
случилось, так уже покончено на духу с "батюшкой".
На этом сходстве детей с слугами и основано взаимное пристрастие их.
Дети ненавидят аристократию взрослых и их благосклонно-снисходительное
обращение, оттого что они умны и понимают, что для чих они - дети, а для
слуг - лица. Вследствие этого они гораздо больше любят играть в карты и лото
с горничными, чем с гостями. Гости играют для них из снисхождения, уступают
им, дразнят их и оставляют игру, как вздумается; горничные играют
обыкновенно столько же для себя, сколько для детей; от этого игра получает
интерес.
Прислуга чрезвычайно привязывается к детям, и это вовсе не рабская
привязанность, это взаимная любовь слабых и простых.
Встарь бывала, как теперь в Турции, патриархальная, династическая
любовь между помещиками и дворовыми.; Нынче нет больше на Руси усердных
слуг, преданных роду и племени своих господ. И это понятно. Помещик не верит
в свою власть, не думает, что он будет отвечать за своих людей на страшном
судилища Христовом, а пользуется ею из выгоды. Слуга не верит в свою
подчиненность и выносит насилие не как кару божию, не как искус, - а просто
оттого, что он беззащитен; сила солому ломит.
Я знавал еще в молодости два-три образчика этих фанатиков рабства, о
которых со вздохом говорят восьмидесятилетние помещики, повествуя о их
неусыпной службе, о их великом усердии и забывая прибавить, чем их отцы и
они сами платили за такое самоотвержение.
В одной из деревень Сенатора проживал на покое, то есть на хлебе,
дряхлый старик Андрей Степанов.
Он был камердинером Сенатора и моего отца во время их службы в гвардии,
добрый, честный и трезвый человек, глядевший в глаза молодым господам и
угадывавший, по их собственным словам, их волю, что, думаю, было не легко.
Потом он управлял подмосковной. Отре(54)занный сначала войной 1812 года от
всякого сообщения-, Потом, один, без денег, на пепелище выгорелого села, он
продал какие-то бревна, чтоб не умереть с голоду. Сенатор, возвратившись в
Россию, принялся приводить в порядок свое имение и, наконец, добрался до
бревен. В наказание он отобрал его должность и отправил его в. опалу.
Старик, обремененный семьей, поплелся на подножный корм. Нам приходилось
проезжать и останавливаться на день, на два в деревне, где жил Андрей
Степанов. Дряхлый старец, разбитый параличом, приходил всякий раз, опираясь
на костыль, поклониться моему отцу и поговорить с ним.
Преданность и кротость, с которой он говорил, его несчастный вид, космы
желто-седых волос по обеим сторонам голого черепа глубоко трогали меня.
- Слышал я, государь мой, - говорил он однажды, - что братец ваш еще
кавалерию изволил получить. Стар, батюшка, становлюсь, скоро богу душу
отдам, а ведь не сподобил меня господь видеть братца в кавалерии, хоть бы
раз перед кончиной лицезреть их в ленте и во всех регалиях!
Я смотрел на старика: его лицо было так детски откровенно, сгорбленна