язи, что за занятия? Вместо
того, чтоб первое время показать усердие, смыть пятна, оставшиеся от
юношеских заблуждений, обратить свои способности на пользу, - нет! куда! Все
политика да пересуды, и все во вред правительству. Вот и договорились; как
вас опыт не научил? Почем вы знаете, что в числе тех, которые с вами
толкуют, нет всякий раз какого-нибудь мерзавца 27, который лучше не просит,
как через минуту прийти сюда с доносом.
- Ежели вы можете мне объяснить, что все это значит, вы меня очень
обяжете, я ломаю себе голову и никак не понимаю, куда ведут ваши слова или
на что намекают.
- Куда ведут?.. Хм... Ну, а скажите, слышали вы, что у Синего моста
будочник убил и ограбил ночью человека?
- Слышал, - отвечал я пренаивно. (46)
- И, может, повторяли?
- Кажется, что повторял.
- С рассуждениями, я чай?
- Вероятно.
- С какими же рассуждениями? - Вот оно - наклонность к порицанию
правительства. Скажу вам откровенно, одно делает вам честь, это ваше
искреннее сознание, и оно будет, наверно, принято графом в соображение.
- Помилуйте, - сказал я, - какое тут сознание, об этой истории говорил
весь город, говорили в канцелярии министра внутренних дел, в лавках. Что же
тут удивительного, что и я говорил об этом происшествии?
- Разглашение ложных и вредных слухов есть преступление, не терпимое
законами.
- Вы меня обвиняете, мне кажется, в том, что я вы" думал это дело?
- В докладной записке государю сказано только, что вы способствовали к
распространению такого вредного слуха. На что последовала высочайшая
резолюция об возвращении вас в Вятку.
- Вы меня просто стращаете, - отвечал я. - Как же это возможно за такое
ничтожное дело сослать семейного человека за тысячу верст, да и притом
приговорить, осудить его, даже не опросив, правда или нет?
- Вы сами признались.
- Да как же записка была представлена и дело кончено прежде, чем вы со
мной говорили?
- Прочтите сами.
Старик подошел к столу, порылся в небольшой пачке бумаг, хладнокровно
вытащил одну и подал. Я читал и не верил своим глазам; такое полнейшее
отсутствие справедливости, такое наглое, бесстыдное беззаконие удивило даже
в России.
Я молчал. Мне показалось, что сам старик почувствовал, что дело очень
нелепо и чрезвычайно глупо, так что он не нашел более нужным защищать его,
и, тоже помолчав, спросил:
-- Вы, кажется, сказали, что вы женаты?
- Женат, - отвечал я.
- Жаль, что это прежде мы не знали, впрочем, если что можно сделать,
граф сделает, я ему передам наш разговор. Из Петербурга во всяком случае вас
вышлют. (47)
Он посмотрел на меня. Я молчал, но чувствовал, что лицо горело, все,
что я не мог высказать, все, задержанное внутри, можно было видеть в лице.
Старик опустил глаза, подумал и вдруг апатическим голосом, с
притязанием на тонкую учтивость, сказал мне:
- Я не смею дольше задерживать вас; желаю душевно, - впрочем,
дальнейшее вы узнаете.
Я бросился домой. Разъедающая злоба кипела в моем сердце, это чувство
бесправия, бессилия, это положение пойманного зверя, над которым
презрительный уличный мальчишка издевается, понимая, что всей силы тигра
недостаточно, чтоб сломить решетку.
Жену я застал в лихорадке, она с этого дня занемогла и, испуганная еще
вечером, через несколько дней имела преждевременные роды. Ребенок умер через
ден
того, чтоб первое время показать усердие, смыть пятна, оставшиеся от
юношеских заблуждений, обратить свои способности на пользу, - нет! куда! Все
политика да пересуды, и все во вред правительству. Вот и договорились; как
вас опыт не научил? Почем вы знаете, что в числе тех, которые с вами
толкуют, нет всякий раз какого-нибудь мерзавца 27, который лучше не просит,
как через минуту прийти сюда с доносом.
- Ежели вы можете мне объяснить, что все это значит, вы меня очень
обяжете, я ломаю себе голову и никак не понимаю, куда ведут ваши слова или
на что намекают.
- Куда ведут?.. Хм... Ну, а скажите, слышали вы, что у Синего моста
будочник убил и ограбил ночью человека?
- Слышал, - отвечал я пренаивно. (46)
- И, может, повторяли?
- Кажется, что повторял.
- С рассуждениями, я чай?
- Вероятно.
- С какими же рассуждениями? - Вот оно - наклонность к порицанию
правительства. Скажу вам откровенно, одно делает вам честь, это ваше
искреннее сознание, и оно будет, наверно, принято графом в соображение.
- Помилуйте, - сказал я, - какое тут сознание, об этой истории говорил
весь город, говорили в канцелярии министра внутренних дел, в лавках. Что же
тут удивительного, что и я говорил об этом происшествии?
- Разглашение ложных и вредных слухов есть преступление, не терпимое
законами.
- Вы меня обвиняете, мне кажется, в том, что я вы" думал это дело?
- В докладной записке государю сказано только, что вы способствовали к
распространению такого вредного слуха. На что последовала высочайшая
резолюция об возвращении вас в Вятку.
- Вы меня просто стращаете, - отвечал я. - Как же это возможно за такое
ничтожное дело сослать семейного человека за тысячу верст, да и притом
приговорить, осудить его, даже не опросив, правда или нет?
- Вы сами признались.
- Да как же записка была представлена и дело кончено прежде, чем вы со
мной говорили?
- Прочтите сами.
Старик подошел к столу, порылся в небольшой пачке бумаг, хладнокровно
вытащил одну и подал. Я читал и не верил своим глазам; такое полнейшее
отсутствие справедливости, такое наглое, бесстыдное беззаконие удивило даже
в России.
Я молчал. Мне показалось, что сам старик почувствовал, что дело очень
нелепо и чрезвычайно глупо, так что он не нашел более нужным защищать его,
и, тоже помолчав, спросил:
-- Вы, кажется, сказали, что вы женаты?
- Женат, - отвечал я.
- Жаль, что это прежде мы не знали, впрочем, если что можно сделать,
граф сделает, я ему передам наш разговор. Из Петербурга во всяком случае вас
вышлют. (47)
Он посмотрел на меня. Я молчал, но чувствовал, что лицо горело, все,
что я не мог высказать, все, задержанное внутри, можно было видеть в лице.
Старик опустил глаза, подумал и вдруг апатическим голосом, с
притязанием на тонкую учтивость, сказал мне:
- Я не смею дольше задерживать вас; желаю душевно, - впрочем,
дальнейшее вы узнаете.
Я бросился домой. Разъедающая злоба кипела в моем сердце, это чувство
бесправия, бессилия, это положение пойманного зверя, над которым
презрительный уличный мальчишка издевается, понимая, что всей силы тигра
недостаточно, чтоб сломить решетку.
Жену я застал в лихорадке, она с этого дня занемогла и, испуганная еще
вечером, через несколько дней имела преждевременные роды. Ребенок умер через
ден