м вперед объяснить некоторые
будущие выводы, не оставляя их на произвол цифр и фактов. Так, например, в
слегка набросанном плане отчета было оказано: "Из рассматривания числа и
характера преступлений (ни число, ни характер еще не были известны) в. в.
изволите усмотреть успехи народной нравственности и усиленное действие
начальства с целью оную улучшить". (44)
Судьба и граф Бенкендорф спасли меня от участия в подложном отчете, это
случилось так.
В первых числах декабря, часов в девять утром, Матвей сказал мне, что
квартальный надзиратель желает меня видеть. Я не мог догадаться, что его
привело ко мне, и велел просить. Квартальный показал мне клочок бумаги, на
котором было написано, что он "пригласил меня в 10 часов утра в III
отделение собств. е. в. канцелярии".
- Очень хорошо, - отвечал я, - это у Цепного моста?
- Не беспокойтесь, у меня внизу сани, я с вами поеду.
"Дело скверное", - подумал я, и сердце сильно сжалось.
Я взошел в спальню. Жена моя сидела с малюткой, который только что стал
оправляться после долгой болезни.
- Что он хочет? - спросила она.
- Не знаю, какой-нибудь вздор, мне надобно съездить с ним... Ты не
беспокойся.
Жена моя посмотрела на меня, "и чего не отвечала, только побледнела,
как будто туча набежала на ее лицо, и подала мне малютку проститься.
Я испытал в эту минуту, на сколько тягостнее всякий удар семейному
человеку, удар бьет не его одного, и он страдает за всех и невольно винит
себя за их страдания.
Переломить, подавить, скрыть это чувство можно; но надобно знать, чего
это стоит; я вышел из дома с черной тоской. Не таков был я, отправляясь
шесть лет перед тем с полицмейстером Миллером в Пречистенскую часть.
Проехали мы Цепной мост, Летний сад и завернули в бывший дом Кочубея;
там во флигеле помещалась светская инквизиция, учрежденная Николаем; не
всегда люди, входившие в задние вороты, перед которыми мы остановились,
выходили из них, то есть, может, и выходили, но для того, чтоб потеряться в
Сибири, погибнуть в Алексеевской равелине. Шли мы всякими дворами и
двориками и дошли, наконец, до канцелярии. Несмотря на присутствие
комиссара, жандарм нас не пустил, а вызвал чиновника, который, прочитав
бумагу, оставил квартального в коридоре, а меня просил идти за ним. Он меня
привел в директорскую комнату. За большим столом, (45) возле которого стояло
несколько кресел, сидел один-одинехонек старик, худой, седой, с зловещим
лицом. Он для важности дочитал какую-то бумагу, потом встал и подошел ко
мне. На груди его была звезда, из этого я заключил, что это какой-нибудь
корпусный командир шпионов.
- Видели вы генерала Дубельта?
- Нет.
Он помолчал, потом, не смотря мне в глаза, морщась и сводя бровями,
спросил каким-то стертым голосом (голос этот мне ужасно напомнил
-нервно-шипящие звуки Голицына juniora московской следственной комиссии):
- Вы, кажется, не очень давно получили разрешение приезжать ib столицы?
- В прошедшем году. Старик покачал головой.
- Плохо вы воспользовались милостью государя. Вам, кажется, придется
опять ехать в Вятку. Я смотрел на него с удивлением.
- Да-с, - продолжал он, - хорошо показываете вы признательность
/правительству, возвратившему вас.
- Я совершенно ничего не понимаю,-сказал я, теряясь в догадках.
- Не понимаете? - это-то и плохо! Что за св
будущие выводы, не оставляя их на произвол цифр и фактов. Так, например, в
слегка набросанном плане отчета было оказано: "Из рассматривания числа и
характера преступлений (ни число, ни характер еще не были известны) в. в.
изволите усмотреть успехи народной нравственности и усиленное действие
начальства с целью оную улучшить". (44)
Судьба и граф Бенкендорф спасли меня от участия в подложном отчете, это
случилось так.
В первых числах декабря, часов в девять утром, Матвей сказал мне, что
квартальный надзиратель желает меня видеть. Я не мог догадаться, что его
привело ко мне, и велел просить. Квартальный показал мне клочок бумаги, на
котором было написано, что он "пригласил меня в 10 часов утра в III
отделение собств. е. в. канцелярии".
- Очень хорошо, - отвечал я, - это у Цепного моста?
- Не беспокойтесь, у меня внизу сани, я с вами поеду.
"Дело скверное", - подумал я, и сердце сильно сжалось.
Я взошел в спальню. Жена моя сидела с малюткой, который только что стал
оправляться после долгой болезни.
- Что он хочет? - спросила она.
- Не знаю, какой-нибудь вздор, мне надобно съездить с ним... Ты не
беспокойся.
Жена моя посмотрела на меня, "и чего не отвечала, только побледнела,
как будто туча набежала на ее лицо, и подала мне малютку проститься.
Я испытал в эту минуту, на сколько тягостнее всякий удар семейному
человеку, удар бьет не его одного, и он страдает за всех и невольно винит
себя за их страдания.
Переломить, подавить, скрыть это чувство можно; но надобно знать, чего
это стоит; я вышел из дома с черной тоской. Не таков был я, отправляясь
шесть лет перед тем с полицмейстером Миллером в Пречистенскую часть.
Проехали мы Цепной мост, Летний сад и завернули в бывший дом Кочубея;
там во флигеле помещалась светская инквизиция, учрежденная Николаем; не
всегда люди, входившие в задние вороты, перед которыми мы остановились,
выходили из них, то есть, может, и выходили, но для того, чтоб потеряться в
Сибири, погибнуть в Алексеевской равелине. Шли мы всякими дворами и
двориками и дошли, наконец, до канцелярии. Несмотря на присутствие
комиссара, жандарм нас не пустил, а вызвал чиновника, который, прочитав
бумагу, оставил квартального в коридоре, а меня просил идти за ним. Он меня
привел в директорскую комнату. За большим столом, (45) возле которого стояло
несколько кресел, сидел один-одинехонек старик, худой, седой, с зловещим
лицом. Он для важности дочитал какую-то бумагу, потом встал и подошел ко
мне. На груди его была звезда, из этого я заключил, что это какой-нибудь
корпусный командир шпионов.
- Видели вы генерала Дубельта?
- Нет.
Он помолчал, потом, не смотря мне в глаза, морщась и сводя бровями,
спросил каким-то стертым голосом (голос этот мне ужасно напомнил
-нервно-шипящие звуки Голицына juniora московской следственной комиссии):
- Вы, кажется, не очень давно получили разрешение приезжать ib столицы?
- В прошедшем году. Старик покачал головой.
- Плохо вы воспользовались милостью государя. Вам, кажется, придется
опять ехать в Вятку. Я смотрел на него с удивлением.
- Да-с, - продолжал он, - хорошо показываете вы признательность
/правительству, возвратившему вас.
- Я совершенно ничего не понимаю,-сказал я, теряясь в догадках.
- Не понимаете? - это-то и плохо! Что за св