альных, ни жандармов, они пугают, шумят,
особенно вечером. За что же больная жена моя будет больше всех наказана в
деле будочника? (51)
- Ах, боже мой, как это неприятно, - возразил Дубельт. - Какие они все
неловкие. Будьте уверены, что я не пошлю больше полицейского. Итак, до
завтра; не забудьте: в восемь часов у графа; мы там увидимся.
Точно будто мы сговаривались вместе ехать к Смурову есть устрицы.
На другой день в восемь часов я был в приемной-зале Бенкендорфа. Я
застал там человек пять-шесть просителей; мрачно и озабоченно стояли они у
стены, вздрагивали при каждом шуме, жались еще больше и кланялись всем
проходящим адъютантам. В числе их была женщина, вся в трауре, с заплаканными
глазами, она сидела с бумагой, свернутой в трубочку, в руках; бумага
дрожала, как осиновый лист. Шага три от нее стоял высокий, несколько
согнувшийся старик, лет семидесяти, плешивый и пожелтевший, в темнозеленой
военной шинели, с рядом медалей и крестов на груди. Он время от времени
вздыхал, качал головой и шептал что-то себе под нос.
У окна сидел, развалясь, какой-то "друг дома", лакей или дежурный
чиновник. Он встал, когда я взошел, вглядываясь в его лицо, я узнал его, мне
эту противную фигуру показывали в театре, это был один из главных уличных
шпионов, помнится, по фамилии Фабр. Он спросил меня:
-- Вы с просьбой к графу?
- По его требованию.
- Ваша фамилия? Я назвал себя.
- Ах, - сказал он, меняя тон, как будто встретил старого знакомого, -
сделайте одолжение, не угодно ли сесть? Граф через четверть часа выйдет.
Как-то было страшно тихо и unheimlich 31 в зале, день плохо пробивался
сквозь туман и замерзнувшие стекла; никто ничего не говорил. Адъютанты
быстро пробегали взад и вперед, да жандарм, стоявший за дверями, гремел
иногда своей сбруей, переступая с ноги на ногу. Подошло еще человека два
просителей. Чиновник бегал каждого спрашивать зачем. Один из адъютантов
подошел к нему и начал что-то рассказывать полушепотом, причем он придавал
себе вид отчаянного повесы; веро(52)ятно, он рассказывал какие-нибудь
мерзости, потому что они часто перерывали разговор лакейским смехом без
звука, причем почтенный чиновник, показывая вид, что ему мочи нет, что он
готов надорваться, повторял: "Перестаньте, ради бога, перестаньте, не могу
больше".
Минут через пять явился Дубельт, расстегнутый по-домашнему- бросил
взгляд на просителей, причем они "поклонились, и, издали увидя меня, сказал:
- Bonjour, m. H., votre affaire va parfaitement bien 32, на хорошей
дороге...
"Оставляют меня, что ли?" Я хотел было спросить, но, прежде чем успел
вымолвить слово, Дубельт уже скрылся. Вслед за ним взошел какой-то генерал,
вычищенный, убранный, затянутый, вытянутый, в белых штанах, в шарфе, - я не
видывал лучшего генерала. Если когда-нибудь в Лондоне будет выставка
генералов, так, как в Цинциннати теперь Baby-Exhibition 33, то я советую
послать именно его из Петербурга. Генерал подошел к той двери, из которой
должен был выйти Бенкендорф, и замер в неподвижной вытяжке; я с большим
любопытством рассматривал этот идеал унтер-офицера... ну, должно быть,
солдат посек он на своем веку за шагистику; откуда берутся эти люди? Он
родился для выкидывания артикула и для строя! С ним пришел, вероятно, его
адъютант, тончайший корнет в мире, с неслыханно длинными н
особенно вечером. За что же больная жена моя будет больше всех наказана в
деле будочника? (51)
- Ах, боже мой, как это неприятно, - возразил Дубельт. - Какие они все
неловкие. Будьте уверены, что я не пошлю больше полицейского. Итак, до
завтра; не забудьте: в восемь часов у графа; мы там увидимся.
Точно будто мы сговаривались вместе ехать к Смурову есть устрицы.
На другой день в восемь часов я был в приемной-зале Бенкендорфа. Я
застал там человек пять-шесть просителей; мрачно и озабоченно стояли они у
стены, вздрагивали при каждом шуме, жались еще больше и кланялись всем
проходящим адъютантам. В числе их была женщина, вся в трауре, с заплаканными
глазами, она сидела с бумагой, свернутой в трубочку, в руках; бумага
дрожала, как осиновый лист. Шага три от нее стоял высокий, несколько
согнувшийся старик, лет семидесяти, плешивый и пожелтевший, в темнозеленой
военной шинели, с рядом медалей и крестов на груди. Он время от времени
вздыхал, качал головой и шептал что-то себе под нос.
У окна сидел, развалясь, какой-то "друг дома", лакей или дежурный
чиновник. Он встал, когда я взошел, вглядываясь в его лицо, я узнал его, мне
эту противную фигуру показывали в театре, это был один из главных уличных
шпионов, помнится, по фамилии Фабр. Он спросил меня:
-- Вы с просьбой к графу?
- По его требованию.
- Ваша фамилия? Я назвал себя.
- Ах, - сказал он, меняя тон, как будто встретил старого знакомого, -
сделайте одолжение, не угодно ли сесть? Граф через четверть часа выйдет.
Как-то было страшно тихо и unheimlich 31 в зале, день плохо пробивался
сквозь туман и замерзнувшие стекла; никто ничего не говорил. Адъютанты
быстро пробегали взад и вперед, да жандарм, стоявший за дверями, гремел
иногда своей сбруей, переступая с ноги на ногу. Подошло еще человека два
просителей. Чиновник бегал каждого спрашивать зачем. Один из адъютантов
подошел к нему и начал что-то рассказывать полушепотом, причем он придавал
себе вид отчаянного повесы; веро(52)ятно, он рассказывал какие-нибудь
мерзости, потому что они часто перерывали разговор лакейским смехом без
звука, причем почтенный чиновник, показывая вид, что ему мочи нет, что он
готов надорваться, повторял: "Перестаньте, ради бога, перестаньте, не могу
больше".
Минут через пять явился Дубельт, расстегнутый по-домашнему- бросил
взгляд на просителей, причем они "поклонились, и, издали увидя меня, сказал:
- Bonjour, m. H., votre affaire va parfaitement bien 32, на хорошей
дороге...
"Оставляют меня, что ли?" Я хотел было спросить, но, прежде чем успел
вымолвить слово, Дубельт уже скрылся. Вслед за ним взошел какой-то генерал,
вычищенный, убранный, затянутый, вытянутый, в белых штанах, в шарфе, - я не
видывал лучшего генерала. Если когда-нибудь в Лондоне будет выставка
генералов, так, как в Цинциннати теперь Baby-Exhibition 33, то я советую
послать именно его из Петербурга. Генерал подошел к той двери, из которой
должен был выйти Бенкендорф, и замер в неподвижной вытяжке; я с большим
любопытством рассматривал этот идеал унтер-офицера... ну, должно быть,
солдат посек он на своем веку за шагистику; откуда берутся эти люди? Он
родился для выкидывания артикула и для строя! С ним пришел, вероятно, его
адъютант, тончайший корнет в мире, с неслыханно длинными н