ень жаль, что повод, который заставил меня вас просить ко мне,
не совсем приятный для вас. Неосторожность ваша навлекла снова гнев его
величества на вас.
- Я вам, генерал, скажу то, что сказал графу Сахтынскому, я не могу
себе представить, чтобы меня выслали только за то, что я повторил уличный
слух, который, конечно, вы слышали прежде меня, а может, точно так же
рассказывали, как я.
- Да, я слышал и говорил об этом, и тут мы равны; но вот где начинается
разница - я, повторяя эту нелепость, клялся, что этого никогда не было, а вы
из этого слуха сделали повод обвинения всей полиции. Это все несчастная
страсть de denigrer le gouvernement 30 - страсть, развитая в вас во всех,
господа, пагубным примером Запада. У нас не то, что во Франции, где
правительство на ножах с партиями, где его таскают в грязи; у нас управление
отеческое, все делается как можно келейнее... Мы выбиваемся из сил, чтоб все
шло как можно тише и глаже, а тут люди, остающиеся в какой-то бесплодной
оппозиции, несмотря на тяжелые испытания, стращают общественное мнение,
рассказывая и сообщая письменно, что полицейские солдаты режут людей на
улицах. Не правда ли? ведь вы писали об этом?
- Я так мало придаю важности делу, что совсем не считаю нужным
скрывать, что я писал об этом, и прибавлю к кому - к моему отцу.
- Разумеется, дело неважное; но вот оно до чего вас довело. Государь
тотчас вспомнил вашу фамилию и что вы были в Вятке и велел вас отправить
назад. А потому граф и поручил мне уведомить вас, чтоб вы завтра в восемь
часов утра приехали к нему, он вам объявит высочайшую волю. (50)
- Итак, на том и останется, что я должен ехать в Вятку, с больной
женой, с больным ребенком, по делу, о котором вы говорите, что оно не
важно?..
- Да вы служите? - спросил меня Дубельт, пристально вглядываясь в
пуговицы моего вицмундирного фрака.
- В канцелярии министра внутренних дел.
- Давно ли?
- Месяцев шесть.
- И все время в Петербурге?
- Все время.
- Я понятия не имел.
- Видите, - сказал я, улыбаясь, - как я себя скромно вел.
Сахтынский не знал, что я женат, Дубельт не знал, что я на службе, а
оба знали, что я говорил в своей комнате, как думал и что писал отцу... Дело
было в том, что я тогда только что начал сближаться с петербургскими
литераторами, печатать статьи, а главное, я был переведен из Владимира в
Петербург графом Строгоновым без всякого участия тайной полиции и, приехавши
в Петербург, не пошел являться ни к Дубельту, ни в. III отделение, на что
мне намекали добрые люди.
- Помилуйте, - перебил меня Дубельт, - все сведения, собранные об вас,
совершенно в вашу пользу, я еще вчера говорил с Жуковским, - дай бог, чтоб
об моих сыновьях так отзывались, как он отозвался.
- А все-таки в Вятку...
- Вот видите, ваше несчастье, что докладная записка была подана и что
многих обстоятельств не было на виду. Ехать вам надобно, этого поправить
нельзя, но я полагаю, что Вятку можно заменить другим городам. Я переговорю
с графом, он еще сегодня едет во дворец. Все, что возможно сделать для
облегчения, мы постараемся сделать; граф - человек ангельской доброты.
Я встал. Дубельт проводил меня до дверей кабинета. Тут я не вытерпел и,
приостановившись, сказал ему:
- Я имею к вам, генерал, небольшую просьбу. Если вам меня нужно, не
.посылайте, пожалуйста, ни кварт
не совсем приятный для вас. Неосторожность ваша навлекла снова гнев его
величества на вас.
- Я вам, генерал, скажу то, что сказал графу Сахтынскому, я не могу
себе представить, чтобы меня выслали только за то, что я повторил уличный
слух, который, конечно, вы слышали прежде меня, а может, точно так же
рассказывали, как я.
- Да, я слышал и говорил об этом, и тут мы равны; но вот где начинается
разница - я, повторяя эту нелепость, клялся, что этого никогда не было, а вы
из этого слуха сделали повод обвинения всей полиции. Это все несчастная
страсть de denigrer le gouvernement 30 - страсть, развитая в вас во всех,
господа, пагубным примером Запада. У нас не то, что во Франции, где
правительство на ножах с партиями, где его таскают в грязи; у нас управление
отеческое, все делается как можно келейнее... Мы выбиваемся из сил, чтоб все
шло как можно тише и глаже, а тут люди, остающиеся в какой-то бесплодной
оппозиции, несмотря на тяжелые испытания, стращают общественное мнение,
рассказывая и сообщая письменно, что полицейские солдаты режут людей на
улицах. Не правда ли? ведь вы писали об этом?
- Я так мало придаю важности делу, что совсем не считаю нужным
скрывать, что я писал об этом, и прибавлю к кому - к моему отцу.
- Разумеется, дело неважное; но вот оно до чего вас довело. Государь
тотчас вспомнил вашу фамилию и что вы были в Вятке и велел вас отправить
назад. А потому граф и поручил мне уведомить вас, чтоб вы завтра в восемь
часов утра приехали к нему, он вам объявит высочайшую волю. (50)
- Итак, на том и останется, что я должен ехать в Вятку, с больной
женой, с больным ребенком, по делу, о котором вы говорите, что оно не
важно?..
- Да вы служите? - спросил меня Дубельт, пристально вглядываясь в
пуговицы моего вицмундирного фрака.
- В канцелярии министра внутренних дел.
- Давно ли?
- Месяцев шесть.
- И все время в Петербурге?
- Все время.
- Я понятия не имел.
- Видите, - сказал я, улыбаясь, - как я себя скромно вел.
Сахтынский не знал, что я женат, Дубельт не знал, что я на службе, а
оба знали, что я говорил в своей комнате, как думал и что писал отцу... Дело
было в том, что я тогда только что начал сближаться с петербургскими
литераторами, печатать статьи, а главное, я был переведен из Владимира в
Петербург графом Строгоновым без всякого участия тайной полиции и, приехавши
в Петербург, не пошел являться ни к Дубельту, ни в. III отделение, на что
мне намекали добрые люди.
- Помилуйте, - перебил меня Дубельт, - все сведения, собранные об вас,
совершенно в вашу пользу, я еще вчера говорил с Жуковским, - дай бог, чтоб
об моих сыновьях так отзывались, как он отозвался.
- А все-таки в Вятку...
- Вот видите, ваше несчастье, что докладная записка была подана и что
многих обстоятельств не было на виду. Ехать вам надобно, этого поправить
нельзя, но я полагаю, что Вятку можно заменить другим городам. Я переговорю
с графом, он еще сегодня едет во дворец. Все, что возможно сделать для
облегчения, мы постараемся сделать; граф - человек ангельской доброты.
Я встал. Дубельт проводил меня до дверей кабинета. Тут я не вытерпел и,
приостановившись, сказал ему:
- Я имею к вам, генерал, небольшую просьбу. Если вам меня нужно, не
.посылайте, пожалуйста, ни кварт