ь. Едва через три или через четыре года оправилась она.
Говорят, что чувствительный pater familias 28 Николай Павлович плакал,
когда умерла его дочь!..
И что это у них за страсть - подняты сумбур, скакать во весь опор,
хлопотать, все делать опрометью, точно пожар, трон рушится, царская фамилия
гибнет, - и все это без всякой нужды! Поэзия жандармов, драматические
упражнения сыщиков, роскошная постановка для доказательства
верноподданнического усердия... опричники, стременные, гончие!
...Грустно сидели мы вечером того дня, в который я был в III отделении,
за небольшим столом - малютка играл на нем своими игрушками, мы говорили
мало; вдруг кто-то так рванул звонок, что мы поневоле вздрогнули. Матвей
бросился отворять дверь, и через секунду влетел в комнату жандармский
офицер, гремя саблей, гремя шпорами, и начал отборными словами извиняться
перед моей женой: "Он не мог думать, не подозревал, не предполагал, что
дама, что дети, чрезвычайно неприятно..."
Жандармы - цвет учтивости, если б не священная обязанность, не долг
службы, они бы никогда не только не делали доносов, но и не дрались бы с
форейторами и кучерами при разъездах. Я это знаю с Крутицких ка(48)зарм, где
офицер desole 29 был так глубоко огорчен необходимостью шарить в моих
карманах.
Поль-Луи Курье уже заметил в свое время, что палачи и прокуроры
становятся самыми вежливыми людьми. "Любезнейший палач, - пишет прокурор, -
вы меня дружески одолжите, приняв на себя труд, если вас это не обеспокоит,
отрубить завтра утром голову такому-то". И палач торопится отвечать, что "он
считает себя счастливым, что такой безделицей может сделать приятное г.
прокурору, и остается всегда готовый к его услугам- палач". А тот - третий,
остается преданным без головы.
- Вас просит к себе генерал Дубельт.
- Когда?
- Помилуйте, теперь, сейчас, сию минуту.
- Матвей, дай шинель.
Я пожал руку жене - на лице у нее были пятны, рука горела. Что за спех,
в десять часов вечера, заговор открыт, побег, драгоценная жизнь Николая
Павловича в опасности? "Действительно, - подумал я, - я виноват перед
будочником, чему было дивиться, что при этом правительстве какой-нибудь из
его агентов прирезал двух-трех прохожих; будочники второй и третьей степени
разве лучше своего товарища "а Синем мосту? А сам-то будочник будочников?"
Дубельт прислал за мной, чтоб мне сказать, что граф Бенкендорф требует
меня завтра в восемь часов утра к себе для объявления мне высочайшей воли!
Дубельт - лицо оригинальное, он, наверно, умнее всего третьего и всех
трех отделений собственной канцелярии. Исхудалое лицо его, оттененное
длинными светлыми усами, усталый взгляд, особенно рытвины на щеках и на лбу
- ясно свидетельствовали, что много страстей боролось в этой груди, прежде
чем голубой мундир победил, или лучше, накрыл все, что там было. Черты его
имели что-то волчье и даже лисье, то есть выражали тонкую смышленность
хищных зверей, вместе уклончивость и заносчивость. Он был всегда учтив.
Когда я взошел в его кабинет, он сидел в мундирном сертуке без эполет
и, куря трубку, писал. Он в ту же (49) минуту встал и, прося меня сесть
против него, начал следующей удивительной фразой:
- Граф Александр Христофорович доставил мне случай познакомиться с
вами. Вы, кажется, видели Сахтынского сегодня утром?
- Видел.
- Мне оч
Говорят, что чувствительный pater familias 28 Николай Павлович плакал,
когда умерла его дочь!..
И что это у них за страсть - подняты сумбур, скакать во весь опор,
хлопотать, все делать опрометью, точно пожар, трон рушится, царская фамилия
гибнет, - и все это без всякой нужды! Поэзия жандармов, драматические
упражнения сыщиков, роскошная постановка для доказательства
верноподданнического усердия... опричники, стременные, гончие!
...Грустно сидели мы вечером того дня, в который я был в III отделении,
за небольшим столом - малютка играл на нем своими игрушками, мы говорили
мало; вдруг кто-то так рванул звонок, что мы поневоле вздрогнули. Матвей
бросился отворять дверь, и через секунду влетел в комнату жандармский
офицер, гремя саблей, гремя шпорами, и начал отборными словами извиняться
перед моей женой: "Он не мог думать, не подозревал, не предполагал, что
дама, что дети, чрезвычайно неприятно..."
Жандармы - цвет учтивости, если б не священная обязанность, не долг
службы, они бы никогда не только не делали доносов, но и не дрались бы с
форейторами и кучерами при разъездах. Я это знаю с Крутицких ка(48)зарм, где
офицер desole 29 был так глубоко огорчен необходимостью шарить в моих
карманах.
Поль-Луи Курье уже заметил в свое время, что палачи и прокуроры
становятся самыми вежливыми людьми. "Любезнейший палач, - пишет прокурор, -
вы меня дружески одолжите, приняв на себя труд, если вас это не обеспокоит,
отрубить завтра утром голову такому-то". И палач торопится отвечать, что "он
считает себя счастливым, что такой безделицей может сделать приятное г.
прокурору, и остается всегда готовый к его услугам- палач". А тот - третий,
остается преданным без головы.
- Вас просит к себе генерал Дубельт.
- Когда?
- Помилуйте, теперь, сейчас, сию минуту.
- Матвей, дай шинель.
Я пожал руку жене - на лице у нее были пятны, рука горела. Что за спех,
в десять часов вечера, заговор открыт, побег, драгоценная жизнь Николая
Павловича в опасности? "Действительно, - подумал я, - я виноват перед
будочником, чему было дивиться, что при этом правительстве какой-нибудь из
его агентов прирезал двух-трех прохожих; будочники второй и третьей степени
разве лучше своего товарища "а Синем мосту? А сам-то будочник будочников?"
Дубельт прислал за мной, чтоб мне сказать, что граф Бенкендорф требует
меня завтра в восемь часов утра к себе для объявления мне высочайшей воли!
Дубельт - лицо оригинальное, он, наверно, умнее всего третьего и всех
трех отделений собственной канцелярии. Исхудалое лицо его, оттененное
длинными светлыми усами, усталый взгляд, особенно рытвины на щеках и на лбу
- ясно свидетельствовали, что много страстей боролось в этой груди, прежде
чем голубой мундир победил, или лучше, накрыл все, что там было. Черты его
имели что-то волчье и даже лисье, то есть выражали тонкую смышленность
хищных зверей, вместе уклончивость и заносчивость. Он был всегда учтив.
Когда я взошел в его кабинет, он сидел в мундирном сертуке без эполет
и, куря трубку, писал. Он в ту же (49) минуту встал и, прося меня сесть
против него, начал следующей удивительной фразой:
- Граф Александр Христофорович доставил мне случай познакомиться с
вами. Вы, кажется, видели Сахтынского сегодня утром?
- Видел.
- Мне оч