й русской жизни. Он был человек даровитый от
природы и всю жизнь делал нелепости, доходившие часто до преступлений. Он
получил порядочное образование на французский манер, был очень начитан, - и
проводил время в разврате и праздной пустоте до самой смерти. Он начал свою
службу тоже с Измайловского полка, состоял при Потемкине чем-то вроде
адъютанта, потом служил при какой-то миссии и, возвратившись в Петербург,
был сделан обер-прокурором в синоде. Ни дипломатический круг, ни монашеский
не могли укротить необузданный характер его. За ссоры е архиереями он был
отставлен, за поще(42)чину, которую хотел дать или дал на официальном обеде
у генерал-губернатора какому-то господину, ему был воспрещен въезд в
Петербург. Он уехал в свое тамбовское именье; там мужики чуть не убили его
за волокитство и свирепости; он был обязан своему кучеру и лошадям спасением
жизни.
После этого он поселился в Москве. Покинутый всеми родными и всеми
посторонними, он жил один-одинехонек в своем большом доме на Тверском
бульваре, притеснял свою дворню и разорял мужиков. Он завел большую
библиотеку и целую крепостную сераль, и то и другое держал назаперти.
Лишенный всяких занятий и скрывая страшное самолюбие, доходившее до
наивности, он для рассеяния скупал ненужные вещи и заводил еще более
ненужные тяжбы, которые вел с ожесточением. Тридцать лет длился у него
процесс об аматиевской скрыпке и кончился тем, что он выиграл ее. Он оттягал
после необычайных усилий стену, общую двум домам, от обладания которой он
ничего не приобретал. Будучи в отставке, он, по газетам приравнивая к себе
повышение своих сослуживцев, покупал ордена, им данные, и клал их на столе
как скорбное напоминанье: чем и чем он мог бы быть изукрашен!
Братья и сестры его боялись и не имели с ним никаких сношений, наши
люди обходили его дом, чтоб не встретиться с ним, и бледнели при его виде;
женщины страшились его наглых преследований, дворовые служили молебны, чтоб
не достаться ему.
И вот этот-то страшный человек должен был приехать к нам. С утра во
всем доме было необыкновенное волнение: я никогда прежде не видал этого
мифического "брата-врага", хотя и родился у него в доме, где жил мой отец
после приезда из чужих краев; мне очень хотелось его посмотреть и в то же
время я боялся - не знаю чего, но очень боялся.
Часа за два перед ним явился старший племянник моего отца, двое близких
знакомых и один добрый толстый и сырой чиновник, заведовавший делами. Все
сидели в .молчаливом ожидании, вдруг взошел официант и каким-то не своим
голосом доложил:
- Братец изволили пожаловать.
- Проси, - сказал Сенатор с приметным волнением, мри отец принялся
нюхать табак, племянник поправил (43) галстук, чиновник поперхнулся и
откашлянул. Мне было велено идти наверх, я остановился, дрожа всем телом, в
другой комнате.
Тихо и важно подвигался "братец", Сенатор и мой отец пошли ему
навстречу. Он нес с собою, как носят на свадьбах и похоронах, обеими руками
перед грудью - образ и протяжным голосом, несколько в нос, обратился к
братьям с следующими словами:
- Этим образом благословил меня пред своей кончиной наш родитель,
поручая мне и покойному брату Петру печься об вас и быть вашим отцом в
замену его... если б покойный родитель наш знал ваше поведение против
старшего брата...
-- Ну, m
природы и всю жизнь делал нелепости, доходившие часто до преступлений. Он
получил порядочное образование на французский манер, был очень начитан, - и
проводил время в разврате и праздной пустоте до самой смерти. Он начал свою
службу тоже с Измайловского полка, состоял при Потемкине чем-то вроде
адъютанта, потом служил при какой-то миссии и, возвратившись в Петербург,
был сделан обер-прокурором в синоде. Ни дипломатический круг, ни монашеский
не могли укротить необузданный характер его. За ссоры е архиереями он был
отставлен, за поще(42)чину, которую хотел дать или дал на официальном обеде
у генерал-губернатора какому-то господину, ему был воспрещен въезд в
Петербург. Он уехал в свое тамбовское именье; там мужики чуть не убили его
за волокитство и свирепости; он был обязан своему кучеру и лошадям спасением
жизни.
После этого он поселился в Москве. Покинутый всеми родными и всеми
посторонними, он жил один-одинехонек в своем большом доме на Тверском
бульваре, притеснял свою дворню и разорял мужиков. Он завел большую
библиотеку и целую крепостную сераль, и то и другое держал назаперти.
Лишенный всяких занятий и скрывая страшное самолюбие, доходившее до
наивности, он для рассеяния скупал ненужные вещи и заводил еще более
ненужные тяжбы, которые вел с ожесточением. Тридцать лет длился у него
процесс об аматиевской скрыпке и кончился тем, что он выиграл ее. Он оттягал
после необычайных усилий стену, общую двум домам, от обладания которой он
ничего не приобретал. Будучи в отставке, он, по газетам приравнивая к себе
повышение своих сослуживцев, покупал ордена, им данные, и клал их на столе
как скорбное напоминанье: чем и чем он мог бы быть изукрашен!
Братья и сестры его боялись и не имели с ним никаких сношений, наши
люди обходили его дом, чтоб не встретиться с ним, и бледнели при его виде;
женщины страшились его наглых преследований, дворовые служили молебны, чтоб
не достаться ему.
И вот этот-то страшный человек должен был приехать к нам. С утра во
всем доме было необыкновенное волнение: я никогда прежде не видал этого
мифического "брата-врага", хотя и родился у него в доме, где жил мой отец
после приезда из чужих краев; мне очень хотелось его посмотреть и в то же
время я боялся - не знаю чего, но очень боялся.
Часа за два перед ним явился старший племянник моего отца, двое близких
знакомых и один добрый толстый и сырой чиновник, заведовавший делами. Все
сидели в .молчаливом ожидании, вдруг взошел официант и каким-то не своим
голосом доложил:
- Братец изволили пожаловать.
- Проси, - сказал Сенатор с приметным волнением, мри отец принялся
нюхать табак, племянник поправил (43) галстук, чиновник поперхнулся и
откашлянул. Мне было велено идти наверх, я остановился, дрожа всем телом, в
другой комнате.
Тихо и важно подвигался "братец", Сенатор и мой отец пошли ему
навстречу. Он нес с собою, как носят на свадьбах и похоронах, обеими руками
перед грудью - образ и протяжным голосом, несколько в нос, обратился к
братьям с следующими словами:
- Этим образом благословил меня пред своей кончиной наш родитель,
поручая мне и покойному брату Петру печься об вас и быть вашим отцом в
замену его... если б покойный родитель наш знал ваше поведение против
старшего брата...
-- Ну, m