рон - улыбку.
Самолюбивая застенчивость прошла, я познакомился с ней, - она была
очень несчастна и, .обманывая себя мнимым спокойствием, томилась и исходила
в какой-то праздности сердца.
Р. была одна из тех скрытно-страстных женских натур, которые
встречаются только между блондинами, (331) у них пламенное сердце
маскировано кроткими и тихими чертами; они бледнеют от волнения, и глаза их
не искрятся, а скорее тухнут, когда чувства выступают из берегов. Утомленный
взор ее выбивался из сил, стремясь к чему-то, несытая грудь неровно
подымалась. Во всем существе ее было что-то неспокойное, электрическое.
Часто, гуляя по саду, она вдруг бледнела и, смущенная или встревоженная
изнутри, отвечала рассеянно и торопилась домой; я именно в эти минуты любил
смотреть на нее.
Внутреннюю жизнь ее я вскоре разглядел. Она не любила мужа и не могла
его любить; ей было лет двадцать пять, ему за пятьдесят - с этим, может, она
бы сладила, но различие образования, интересов, характеров было слишком
резко.
Муж почти не выходил из комнаты; это был сухой, черствый старик,
чиновник с притязанием на помещичество, раздражительный, как все больные и
как почти все люди, потерявшие состояние. Ей было шестнадцать лет, когда ее
отдали замуж, он имел достаток, но впоследствии все проиграл в карты и
принужден был жить службой. Года за два до перевода в Вятку он начал хиреть,
какая-то рана на ноге развилась в костоеду, старик сделался угрюм и тяжел,
боялся своей болезни и смотрел взглядом тревожной и беспомощной
подозрительности на свою жену. Она грустно и самоотверженно ходила за ним,
но это было исполнение долга. Дети не могли удовлетворить всему - чего-то
просило незанятое сердце.
Раз вечером, говоря о том о сем, я сказал, что мне бы очень хотелось
послать моей кузине портрет, но что я не мог найти в Вятке человека, который
бы умел взять карандаш в руки.
- Дайте я попробую, - сказала соседка, - я когда-то довольно удачно
делала портреты черным карандашом.
- Очень рад. Когда же?
- Завтра перед обедом, если хотите.
- Разумеется. Я приду в час.
Все это было при муже; он не сказал ни слова.
На другой день утром я получил от соседки записку; это была первая
записка от нее. Она очень вежливо и осторожно уведомляла меня, что муж ее
недоволен тем, (332) что она мне предложила сделать портрет, просила
снисхождения к капризам больного, говорила, что его надобно щадить, и в
заключение предлагала сделать портрет в другой день, не говоря об этом мужу,
чтоб его не беспокоить.
Я горячо, может, через край горячо, благодарил ее, тайное делание
портрета не принял, но тем не меньше эти две записки сблизили нас много.
Отношения ее к мужу, до которых я никогда бы не коснулся, были высказаны.
Между мною и ею невольно составлялось тайное соглашение, лига против него.
Вечером я пришел к ним, - ни слова о портрете. Если б муж был умнее, он
должен бы был догадаться о том, что было; но он не был умнее. Я взглядом
поблагодарил ее, она улыбкой отвечала мне.
Вскоре они переехали в другую часть города. Первый раз, когда я пришел
к ним, я застал соседку одну в едва меблированной зале; она сидела за
фортепьяно, глаза у нее были сильно заплаканы. Я просил ее продолжать; но
музыка не шла, она ошибалась, руки дрожали, цвет лица менялся.
- Как здесь душно! - сказал
Самолюбивая застенчивость прошла, я познакомился с ней, - она была
очень несчастна и, .обманывая себя мнимым спокойствием, томилась и исходила
в какой-то праздности сердца.
Р. была одна из тех скрытно-страстных женских натур, которые
встречаются только между блондинами, (331) у них пламенное сердце
маскировано кроткими и тихими чертами; они бледнеют от волнения, и глаза их
не искрятся, а скорее тухнут, когда чувства выступают из берегов. Утомленный
взор ее выбивался из сил, стремясь к чему-то, несытая грудь неровно
подымалась. Во всем существе ее было что-то неспокойное, электрическое.
Часто, гуляя по саду, она вдруг бледнела и, смущенная или встревоженная
изнутри, отвечала рассеянно и торопилась домой; я именно в эти минуты любил
смотреть на нее.
Внутреннюю жизнь ее я вскоре разглядел. Она не любила мужа и не могла
его любить; ей было лет двадцать пять, ему за пятьдесят - с этим, может, она
бы сладила, но различие образования, интересов, характеров было слишком
резко.
Муж почти не выходил из комнаты; это был сухой, черствый старик,
чиновник с притязанием на помещичество, раздражительный, как все больные и
как почти все люди, потерявшие состояние. Ей было шестнадцать лет, когда ее
отдали замуж, он имел достаток, но впоследствии все проиграл в карты и
принужден был жить службой. Года за два до перевода в Вятку он начал хиреть,
какая-то рана на ноге развилась в костоеду, старик сделался угрюм и тяжел,
боялся своей болезни и смотрел взглядом тревожной и беспомощной
подозрительности на свою жену. Она грустно и самоотверженно ходила за ним,
но это было исполнение долга. Дети не могли удовлетворить всему - чего-то
просило незанятое сердце.
Раз вечером, говоря о том о сем, я сказал, что мне бы очень хотелось
послать моей кузине портрет, но что я не мог найти в Вятке человека, который
бы умел взять карандаш в руки.
- Дайте я попробую, - сказала соседка, - я когда-то довольно удачно
делала портреты черным карандашом.
- Очень рад. Когда же?
- Завтра перед обедом, если хотите.
- Разумеется. Я приду в час.
Все это было при муже; он не сказал ни слова.
На другой день утром я получил от соседки записку; это была первая
записка от нее. Она очень вежливо и осторожно уведомляла меня, что муж ее
недоволен тем, (332) что она мне предложила сделать портрет, просила
снисхождения к капризам больного, говорила, что его надобно щадить, и в
заключение предлагала сделать портрет в другой день, не говоря об этом мужу,
чтоб его не беспокоить.
Я горячо, может, через край горячо, благодарил ее, тайное делание
портрета не принял, но тем не меньше эти две записки сблизили нас много.
Отношения ее к мужу, до которых я никогда бы не коснулся, были высказаны.
Между мною и ею невольно составлялось тайное соглашение, лига против него.
Вечером я пришел к ним, - ни слова о портрете. Если б муж был умнее, он
должен бы был догадаться о том, что было; но он не был умнее. Я взглядом
поблагодарил ее, она улыбкой отвечала мне.
Вскоре они переехали в другую часть города. Первый раз, когда я пришел
к ним, я застал соседку одну в едва меблированной зале; она сидела за
фортепьяно, глаза у нее были сильно заплаканы. Я просил ее продолжать; но
музыка не шла, она ошибалась, руки дрожали, цвет лица менялся.
- Как здесь душно! - сказал