станавливаться без нежности. (336)
Печаль ее улеглась мало-помалу, она тверже смотрела на свое положение;
потом мало-помалу и другие мысли прояснили ее озабоченное и унылое лицо. Ее
взор останавливался с какой-то взволнованной пытливостью на мне, будто она
ждала чего-то - вопроса... ответа...
Я молчал - и она, испуганная, встревоженная, стала сомневаться.
Тут я понял, что муж, в сущности, был для меня извинением в своих
глазах, - любовь откипела во мне. Я не был равнодушен к ней, далеко нет, но
это было не то, чего ей надобно было. Меня занимал теперь иной порядок
мыслей, и этот страстный порыв словно для того обнял меня, чтоб уяснить мне
самому иное чувство. Одно могу сказать я в свое оправдание - я был искренен
в моем увлечении.
В то время как я терял голову и не знал, что делать, пока я ждал с
малодушной слабостью случайной перемены от времени, от обстоятельств, -
время и обстоятельства еще больше усложнили положение.
Тюфяев, видя беспомощное состояние вдовы, молодой, красивой собой и
брошенной без всякой опоры в дальнем, ей чуждом городе, как настоящий "отец
губернии", обратил на нее самую нежную заботливость. Сначала мы все думали,
что действительно он принимает в ней участие. Но вскоре Р. с ужасом
заметила, что его внимание совсем не просто. Два-три развратных губернатора
воспитали вятских дам, и Тюфяев, привыкнувший к ним, не откладывая в долгий
ящик, прямо стал говорить ей о своей любви. Р., разумеется, отвечала ему
холодным презрением и насмешкой на его старческие любезности. Тюфяев не
считал себя побитым и продолжал наглое ухаживанье. Видя, впрочем, что дело
мало подвигается, он дал ей почувствовать, что судьба ее детей в его руках и
что без него она их не поместит на казенный счет, а что он, с своей стороны,
хлопотать не будет, если она не переменит с ним своего холодного обращения.
Оскорбленная женщина вскочила уязвленным зверем.
- Извольте вон идти, и чтоб нога ваша не смела переступить моего
порога! - сказала она ему, указывая дверь. (337)
- Фу, какие вы сердитые! - сказал Тюфяев, обращая дело в шутку.
- Петр, Петр! - закричала она в переднюю, и испуганный Тюфяев, боясь
огласки, задыхаясь от бешенства, пристыженный и униженный, бросился в свою
карету.
Вечером Р. рассказала все случившееся Витбергу и мне. Витберг тотчас
понял, что обратившийся в бегство и оскорбленный волокита не оставит в покое
бедную женщину, - характер Тюфяева был довольно известен всем нам. Витберг
решился во что б то ни стало спасти ее.
Гонения начались скоро. Представление о детях было написано так, что
отказ был неминуем. Хозяин дома, лавочники требовали с особенной
настойчивостью уплаты. Бог знает, что можно было еще ожидать; шутить с
человеком, уморившим Петровского в сумасшедшем доме, не следовало.
Витберг, обремененный огромной семьей, задавленный бедностью, не
задумался ни на минуту и предложил Р. переехать с детьми к нему, на другой
или третий день после приезда в Вятку его жены. У него Р. была спасена,
такова была нравственная сила этого сосланного. Его непреклонной воли, его
благородного вида, его смелой речи, его презрительной улыбки боялся сам
вятский Шемяка.
Я жил в особом отделении того же дома и имел общий стол с Витбергом; и
вот, мы очутились под одной крышей - именно тогда, когда должны были бы быть
разделены морями.
В этой близост
Печаль ее улеглась мало-помалу, она тверже смотрела на свое положение;
потом мало-помалу и другие мысли прояснили ее озабоченное и унылое лицо. Ее
взор останавливался с какой-то взволнованной пытливостью на мне, будто она
ждала чего-то - вопроса... ответа...
Я молчал - и она, испуганная, встревоженная, стала сомневаться.
Тут я понял, что муж, в сущности, был для меня извинением в своих
глазах, - любовь откипела во мне. Я не был равнодушен к ней, далеко нет, но
это было не то, чего ей надобно было. Меня занимал теперь иной порядок
мыслей, и этот страстный порыв словно для того обнял меня, чтоб уяснить мне
самому иное чувство. Одно могу сказать я в свое оправдание - я был искренен
в моем увлечении.
В то время как я терял голову и не знал, что делать, пока я ждал с
малодушной слабостью случайной перемены от времени, от обстоятельств, -
время и обстоятельства еще больше усложнили положение.
Тюфяев, видя беспомощное состояние вдовы, молодой, красивой собой и
брошенной без всякой опоры в дальнем, ей чуждом городе, как настоящий "отец
губернии", обратил на нее самую нежную заботливость. Сначала мы все думали,
что действительно он принимает в ней участие. Но вскоре Р. с ужасом
заметила, что его внимание совсем не просто. Два-три развратных губернатора
воспитали вятских дам, и Тюфяев, привыкнувший к ним, не откладывая в долгий
ящик, прямо стал говорить ей о своей любви. Р., разумеется, отвечала ему
холодным презрением и насмешкой на его старческие любезности. Тюфяев не
считал себя побитым и продолжал наглое ухаживанье. Видя, впрочем, что дело
мало подвигается, он дал ей почувствовать, что судьба ее детей в его руках и
что без него она их не поместит на казенный счет, а что он, с своей стороны,
хлопотать не будет, если она не переменит с ним своего холодного обращения.
Оскорбленная женщина вскочила уязвленным зверем.
- Извольте вон идти, и чтоб нога ваша не смела переступить моего
порога! - сказала она ему, указывая дверь. (337)
- Фу, какие вы сердитые! - сказал Тюфяев, обращая дело в шутку.
- Петр, Петр! - закричала она в переднюю, и испуганный Тюфяев, боясь
огласки, задыхаясь от бешенства, пристыженный и униженный, бросился в свою
карету.
Вечером Р. рассказала все случившееся Витбергу и мне. Витберг тотчас
понял, что обратившийся в бегство и оскорбленный волокита не оставит в покое
бедную женщину, - характер Тюфяева был довольно известен всем нам. Витберг
решился во что б то ни стало спасти ее.
Гонения начались скоро. Представление о детях было написано так, что
отказ был неминуем. Хозяин дома, лавочники требовали с особенной
настойчивостью уплаты. Бог знает, что можно было еще ожидать; шутить с
человеком, уморившим Петровского в сумасшедшем доме, не следовало.
Витберг, обремененный огромной семьей, задавленный бедностью, не
задумался ни на минуту и предложил Р. переехать с детьми к нему, на другой
или третий день после приезда в Вятку его жены. У него Р. была спасена,
такова была нравственная сила этого сосланного. Его непреклонной воли, его
благородного вида, его смелой речи, его презрительной улыбки боялся сам
вятский Шемяка.
Я жил в особом отделении того же дома и имел общий стол с Витбергом; и
вот, мы очутились под одной крышей - именно тогда, когда должны были бы быть
разделены морями.
В этой близост