а она, быстро вставая из-за фортепьяно.
Я молча взял ее руку, слабую, горячую руку; голова ее, как отяжелевший
венчик, страдательно повинуясь какой-то силе, склонилась на мою грудь, она
прижала свой лоб и мгновенно исчезла.
На другой день я получил от нее записку, несколько испуганную,
старавшуюся бросить какую-то дымку на вчерашнее; она писала о страшном
нервном состоянии, в котором она была, когда я взошел, о том, что она едва
помнит, что было, извинялась - но легкий вуаль этих слов не мог уж скрыть
страсть, ярко просвечивавшуюся между строк.
Я отправился к ним. В этот день мужу было легче, хотя на новой квартире
он уже не вставал с постели; я был монтирован 14, дурачился, сыпал
остротами, рассказывал .всякий вздор, морил больного со смеху и, разумеется,
все это для того, чтоб заглушить ее и мое смущение. Сверх того, я
чувствовал, что смех этот увлекает и пьянит ее. (333)
...Прошли недели две. Мужу было все хуже и хуже, в половину десятого он
просил гостей удаляться, слабость, худоба и боль возрастали. Одним вечером,
часов в девять, я простился с больным. Р. пошла меня проводить. В гостиной
полный месяц стлал по полу три косые бледно-фиолетовые полосы. Я открыл
окно, воздух был чист и свеж, меня так им и обдало.
- Какой вечер!-сказал я. - И как мне не хочется идти.
Она подошла к окну.
- Побудьте немного здесь.
- Невозможно, я в это время переменяю повязку.
- Приходите после, я вас подожду. Она молчала, я взял ее руку.
- Ну приходите же. Я вас прошу... Придете?
- Право, нельзя, я сначала надеваю блузу.
- Приходите в блузе, я вас утром заставал несколько раз в блузе.
- А если вас кто-нибудь увидит?
- Кто? Человек ваш пьян, отпустите его спать, а ваша Дарья... верно,
любит вас больше, чем вашего мужа - да она и со мной приятельница. Да и что
же за беда? Помилуйте, ведь теперь десятый час, - вы хотели мне что-нибудь
поручить, просили подождать..,
- Без свечей...
- Велите принести. А впрочем, эта ночь стоит дня. Она еще сомневалась.
- Приди же - приди! - шептал я ей на ухо, первый раз так обращаясь к
ней. Она вздрогнула.
- Приду - но только на минуту.
...Я ждал ее больше получаса... Все было тихо в доме, я мог слышать
оханье и кашель старика, его медленный говор, передвиганье какого-то
стола... Хмельной слуга приготовлял, посвистывая, на залавке в передней свою
постель, выругал"я и через минуту захрапел... Тяжелая ступня горничной,
выходившей из спальной, была последним звуком... Потом тишина, стон больного
и опять тишина... вдруг шелест, скрьпнул пол, легкие шаги - и белая блуза
мелькнула в дверях...
Ее волнение было так сильно, что она сначала не могла произнести ни
одного слова, ее губы были (334) холодны, ее руки - как лед. Я чувствовал,
как страшно билось ее сердце.
- Я исполнила твое желание,-сказала она, наконец. - Теперь пусти
меня... Прощай... ради бога прощай, поди и ты домой, - прибавила она
печально умоляющим голосом.
Я обнял ее и крепко, крепко прижал ее к груди,
- Друг мой... иди же!
Это было невозможно... Troppo tardi№ 15 Оставить ее в минуту, когда у
нее, у меня так билось сердце,- это было бы сверх человеческих сил и очень
глупо... Я не пошел - она осталась... Месяц прокладывал свои полосы в другую
сторону. Она сидела у окна и горько плакала... Я целовал ее влажные глаза,
утирал их прядями к
Я молча взял ее руку, слабую, горячую руку; голова ее, как отяжелевший
венчик, страдательно повинуясь какой-то силе, склонилась на мою грудь, она
прижала свой лоб и мгновенно исчезла.
На другой день я получил от нее записку, несколько испуганную,
старавшуюся бросить какую-то дымку на вчерашнее; она писала о страшном
нервном состоянии, в котором она была, когда я взошел, о том, что она едва
помнит, что было, извинялась - но легкий вуаль этих слов не мог уж скрыть
страсть, ярко просвечивавшуюся между строк.
Я отправился к ним. В этот день мужу было легче, хотя на новой квартире
он уже не вставал с постели; я был монтирован 14, дурачился, сыпал
остротами, рассказывал .всякий вздор, морил больного со смеху и, разумеется,
все это для того, чтоб заглушить ее и мое смущение. Сверх того, я
чувствовал, что смех этот увлекает и пьянит ее. (333)
...Прошли недели две. Мужу было все хуже и хуже, в половину десятого он
просил гостей удаляться, слабость, худоба и боль возрастали. Одним вечером,
часов в девять, я простился с больным. Р. пошла меня проводить. В гостиной
полный месяц стлал по полу три косые бледно-фиолетовые полосы. Я открыл
окно, воздух был чист и свеж, меня так им и обдало.
- Какой вечер!-сказал я. - И как мне не хочется идти.
Она подошла к окну.
- Побудьте немного здесь.
- Невозможно, я в это время переменяю повязку.
- Приходите после, я вас подожду. Она молчала, я взял ее руку.
- Ну приходите же. Я вас прошу... Придете?
- Право, нельзя, я сначала надеваю блузу.
- Приходите в блузе, я вас утром заставал несколько раз в блузе.
- А если вас кто-нибудь увидит?
- Кто? Человек ваш пьян, отпустите его спать, а ваша Дарья... верно,
любит вас больше, чем вашего мужа - да она и со мной приятельница. Да и что
же за беда? Помилуйте, ведь теперь десятый час, - вы хотели мне что-нибудь
поручить, просили подождать..,
- Без свечей...
- Велите принести. А впрочем, эта ночь стоит дня. Она еще сомневалась.
- Приди же - приди! - шептал я ей на ухо, первый раз так обращаясь к
ней. Она вздрогнула.
- Приду - но только на минуту.
...Я ждал ее больше получаса... Все было тихо в доме, я мог слышать
оханье и кашель старика, его медленный говор, передвиганье какого-то
стола... Хмельной слуга приготовлял, посвистывая, на залавке в передней свою
постель, выругал"я и через минуту захрапел... Тяжелая ступня горничной,
выходившей из спальной, была последним звуком... Потом тишина, стон больного
и опять тишина... вдруг шелест, скрьпнул пол, легкие шаги - и белая блуза
мелькнула в дверях...
Ее волнение было так сильно, что она сначала не могла произнести ни
одного слова, ее губы были (334) холодны, ее руки - как лед. Я чувствовал,
как страшно билось ее сердце.
- Я исполнила твое желание,-сказала она, наконец. - Теперь пусти
меня... Прощай... ради бога прощай, поди и ты домой, - прибавила она
печально умоляющим голосом.
Я обнял ее и крепко, крепко прижал ее к груди,
- Друг мой... иди же!
Это было невозможно... Troppo tardi№ 15 Оставить ее в минуту, когда у
нее, у меня так билось сердце,- это было бы сверх человеческих сил и очень
глупо... Я не пошел - она осталась... Месяц прокладывал свои полосы в другую
сторону. Она сидела у окна и горько плакала... Я целовал ее влажные глаза,
утирал их прядями к