ибудь горькое примешивается к памяти обо мне
через двадцать два года? Мне было бы это очень больно. И где ты? И как
прожила жизнь?
Я свою дожил и плетусь теперь под гору, сломленный и нравственно
"изувеченный", не ищу никакой Гаетаны, перебираю старое и память о тебе
встретил радостно... Помнишь угольное окно против небольшого переулка, в
который мне надобно было заворачивать, ты всегда подходила к нему, провожая
меня, и как бы я огорчился, если б ты не подошла или ушла бы прежде, нежели
мне приходилось повернуть.
А встретить тебя в самом деле я не хотел бы. Ты в моем воображении
осталась с твоим юным лицом, с (326) твоими кудрями blond cendre 10,
останься такою, ведь и ты, если вспоминаешь обо мне, то помнишь стройного
юношу с искрящимся взглядом, с огненной речью, так и помни и не знай, что
взгляд потух, что я отяжелел, что морщины прошли по лбу, что давно нет
прежнего светлого и оживленного выражения в лице, которое Огарев называл
"выражением надежды", да нет и надежд.
Друг для друга мы должны быть такими, какими были тогда... ни Ахилл, ни
Диана не стареются... Не хочу встретиться с тобою, как Ларина с княжной
Алиной:
Кузина, помнишь Грандисона? -
Как? Грандисон?! А, Грандисон!
В Москве живет у Симеона,
Меня в сочельник навестил,
Недавно сына он женил.
...Последнее пламя потухавшей любви осветило на минуту тюремный свод,
согрело грудь прежними мечтами, и каждый пошел своим путем. Она уехала в
Украину, я собирался в ссылку. С тех пор не было вести об ней.
ГЛАВА XXI
Разлука.
Ах люди, люди злые,
Вы их разрознили...
Так оканчивалось мое первое письмо к Natalie, и замечательно, что,
испуганный словом "сердца", я его не написал, а написал в конце письма "Твой
брат".
Как дорога мне была уже тогда моя сестра и как беспрерывно в моем уме,
видно из того, что я писал к ней из Нижнего, из Казани и на другой день
после приезда в Пермь. Слово сестра выражало все сознанное в нашей симпатии;
оно мне бесконечно нравилось и теперь нравится, употребляемое не как предел,
а, напротив, как смешение их, в нем соединены дружба, любовь, кровная связь,
общее предание, родная обстановка, (327) привычная неразрывность. Я никого
не называл прежде этим именем, и оно было мне так дорого, что я и
впоследствии часто называл Natalie так.
Прежде нежели я вполне понял наше отношение и, может, именно оттого,
что не понимал его вполне, меня ожидал иной искус, который мне не прошел
такой светлой полоской, как встреча с Гаетаной, искус, смиривший меня и
стоивший мне много печали и внутренней тревоги.
Очень мало опытный в жизни и брошенный в мир, совершенно мне чуждый,
после девятимесячной тюрьмы, я жил сначала рассеянно, без оглядки, новый
край, новая обстановка рябили перед глазами. Мое общественное положение
изменилось. В Перми, в Вятке на меня смотрели совсем иначе, чем в Москве;
там я был молодым человеком, жившим в родительском доме, здесь, в этом
болоте, я стал на свои ноги, был принимаем за чиновника, хотя и не был вовсе
им. Не трудно было мне догадаться, что без большого труда я мог играть роль
светского человека в заволжских и закамских гостиных и быть львом в вятском
обществе.
В Перми я не успел оглядеться, там только хозяйка дома, к которой я
пришел нанимать квартиру, спрашивала меня, нужен ли мне огород и держу ли я
ко
через двадцать два года? Мне было бы это очень больно. И где ты? И как
прожила жизнь?
Я свою дожил и плетусь теперь под гору, сломленный и нравственно
"изувеченный", не ищу никакой Гаетаны, перебираю старое и память о тебе
встретил радостно... Помнишь угольное окно против небольшого переулка, в
который мне надобно было заворачивать, ты всегда подходила к нему, провожая
меня, и как бы я огорчился, если б ты не подошла или ушла бы прежде, нежели
мне приходилось повернуть.
А встретить тебя в самом деле я не хотел бы. Ты в моем воображении
осталась с твоим юным лицом, с (326) твоими кудрями blond cendre 10,
останься такою, ведь и ты, если вспоминаешь обо мне, то помнишь стройного
юношу с искрящимся взглядом, с огненной речью, так и помни и не знай, что
взгляд потух, что я отяжелел, что морщины прошли по лбу, что давно нет
прежнего светлого и оживленного выражения в лице, которое Огарев называл
"выражением надежды", да нет и надежд.
Друг для друга мы должны быть такими, какими были тогда... ни Ахилл, ни
Диана не стареются... Не хочу встретиться с тобою, как Ларина с княжной
Алиной:
Кузина, помнишь Грандисона? -
Как? Грандисон?! А, Грандисон!
В Москве живет у Симеона,
Меня в сочельник навестил,
Недавно сына он женил.
...Последнее пламя потухавшей любви осветило на минуту тюремный свод,
согрело грудь прежними мечтами, и каждый пошел своим путем. Она уехала в
Украину, я собирался в ссылку. С тех пор не было вести об ней.
ГЛАВА XXI
Разлука.
Ах люди, люди злые,
Вы их разрознили...
Так оканчивалось мое первое письмо к Natalie, и замечательно, что,
испуганный словом "сердца", я его не написал, а написал в конце письма "Твой
брат".
Как дорога мне была уже тогда моя сестра и как беспрерывно в моем уме,
видно из того, что я писал к ней из Нижнего, из Казани и на другой день
после приезда в Пермь. Слово сестра выражало все сознанное в нашей симпатии;
оно мне бесконечно нравилось и теперь нравится, употребляемое не как предел,
а, напротив, как смешение их, в нем соединены дружба, любовь, кровная связь,
общее предание, родная обстановка, (327) привычная неразрывность. Я никого
не называл прежде этим именем, и оно было мне так дорого, что я и
впоследствии часто называл Natalie так.
Прежде нежели я вполне понял наше отношение и, может, именно оттого,
что не понимал его вполне, меня ожидал иной искус, который мне не прошел
такой светлой полоской, как встреча с Гаетаной, искус, смиривший меня и
стоивший мне много печали и внутренней тревоги.
Очень мало опытный в жизни и брошенный в мир, совершенно мне чуждый,
после девятимесячной тюрьмы, я жил сначала рассеянно, без оглядки, новый
край, новая обстановка рябили перед глазами. Мое общественное положение
изменилось. В Перми, в Вятке на меня смотрели совсем иначе, чем в Москве;
там я был молодым человеком, жившим в родительском доме, здесь, в этом
болоте, я стал на свои ноги, был принимаем за чиновника, хотя и не был вовсе
им. Не трудно было мне догадаться, что без большого труда я мог играть роль
светского человека в заволжских и закамских гостиных и быть львом в вятском
обществе.
В Перми я не успел оглядеться, там только хозяйка дома, к которой я
пришел нанимать квартиру, спрашивала меня, нужен ли мне огород и держу ли я
ко