осы, упавшей на бледно-матовое плечо, которое вбирало в
себя месячный свет, терявшийся без отражения в нежно-тусклом отливе.
Мне было жаль оставить ее в слезах, я ей болтал полушепотом какой-то
бред... Она взглянула на меня, и в ее глазах мелькнуло из-за слез столько
счастья, что я улыбнулся. Она как будто поняла мою мысль, закрыла лицо
обеими руками и встала... Теперь было в самом деле пора, я отнял ее руки,
расцеловал их, ее - и вышел.
Тихо выпустила меня горничная, мимо которой я прошел, не смея взглянуть
ей в лицо. Отяжелевший месяц садился огромным красным ядром - заря
занималась. Было очень свежо, ветер дул мне прямо в лицо - я вдыхал его
больше и больше, мне надобно было освежиться. Когда я подходил к дому -
взошло солнце, и добрые люди, встречавшиеся со мной, удивлялись, что я так
рано встал "воспользоваться хорошей погодой".
С месяц продолжался этот запой любви; потом будто сердце устало,
истощилось - на меня стали находить минуты тоски; я их тщательно скрывал,
старался им не верить, удивлялся тому, что происходило во мне, - а любовь
стыла себе да стыла.
Меня стало теснить присутствие старика, мне было с ним неловко,
противно. Не то чтоб я чувствовал себя неправым перед граждански-церковным
собственником (335) женщины, которая его не могла любить и которую он любить
был не в силах, но моя двойная роль казалась мне унизительной: лицемерие и
двоедушие - два преступления, наиболее чуждые мне. Пока распахнувшаяся
страсть брала верх, я не думал ни о чем; но когда она стала несколько
холоднее, явилось раздумье.
Одним утром Матвей взошел ко мне в спальню с вестью, что старик Р.
"приказал долго жить". Мной овладело какое-то странное чувство при этой
вести, я повернулся на другой бок и не торопился одеваться, мне не хотелось
видеть мертвеца. Взошел Витберг, совсем готовый. "Как? - говорил он, - вы
еще в постеле! разве вы не слыхали, что случилось? чай, бедная Р. одна,
пойдемте проведать, одевайтесь скорее". Я оделся - мы пошли.
Мы застали Р. в обмороке или в каком-то нервном летаргическом сне. Это
не было притворством; смерть мужа напомнила ей ее беспомощное положение; она
оставалась одна с детьми в чужом городе, без денег, без близких людей. Сверх
того, у ней бывали и прежде при сильных потрясениях эти нервные ошеломления,
продолжавшиеся по нескольку часов. Бледная как смерть, с холодным лицом и с
закрытыми глазами, лежала она в этих случаях, изредка захлебываясь воздухом
и без дыханья в промежутках.
Ни одна женщина не приехала помочь ей, показать участие, посмотреть за
детьми, за домом. Витберг остался с нею; пророк-чиновник и я взялись за
хлопоты.
Старик, исхудалый и почернелый, лежал в. мундире на столе, насупив
брови, будто сердился на меня; мы положили его в гроб, а через два дня
опустили в могилу. С похорон мы воротились в дом покойника; дети в черных
платьицах, обшитых плерезами, жались в углу, больше удивленные и испуганные,
чем огорченные; они шептались между собой и ходили на цыпочках. Не говоря ни
одного слова, сидела Р., положив голову на руку, как будто что-то обдумывая.
В этой гостиной, на этом диване я ждал ее, прислушиваясь к стону
больного и к брани пьяного слуги. Теперь все было так черно... Мрачно и
смутно вспоминались мне, в похоронной обстановке, в запахе ладана - слова,
минуты, на которых я все же не мог не о
себя месячный свет, терявшийся без отражения в нежно-тусклом отливе.
Мне было жаль оставить ее в слезах, я ей болтал полушепотом какой-то
бред... Она взглянула на меня, и в ее глазах мелькнуло из-за слез столько
счастья, что я улыбнулся. Она как будто поняла мою мысль, закрыла лицо
обеими руками и встала... Теперь было в самом деле пора, я отнял ее руки,
расцеловал их, ее - и вышел.
Тихо выпустила меня горничная, мимо которой я прошел, не смея взглянуть
ей в лицо. Отяжелевший месяц садился огромным красным ядром - заря
занималась. Было очень свежо, ветер дул мне прямо в лицо - я вдыхал его
больше и больше, мне надобно было освежиться. Когда я подходил к дому -
взошло солнце, и добрые люди, встречавшиеся со мной, удивлялись, что я так
рано встал "воспользоваться хорошей погодой".
С месяц продолжался этот запой любви; потом будто сердце устало,
истощилось - на меня стали находить минуты тоски; я их тщательно скрывал,
старался им не верить, удивлялся тому, что происходило во мне, - а любовь
стыла себе да стыла.
Меня стало теснить присутствие старика, мне было с ним неловко,
противно. Не то чтоб я чувствовал себя неправым перед граждански-церковным
собственником (335) женщины, которая его не могла любить и которую он любить
был не в силах, но моя двойная роль казалась мне унизительной: лицемерие и
двоедушие - два преступления, наиболее чуждые мне. Пока распахнувшаяся
страсть брала верх, я не думал ни о чем; но когда она стала несколько
холоднее, явилось раздумье.
Одним утром Матвей взошел ко мне в спальню с вестью, что старик Р.
"приказал долго жить". Мной овладело какое-то странное чувство при этой
вести, я повернулся на другой бок и не торопился одеваться, мне не хотелось
видеть мертвеца. Взошел Витберг, совсем готовый. "Как? - говорил он, - вы
еще в постеле! разве вы не слыхали, что случилось? чай, бедная Р. одна,
пойдемте проведать, одевайтесь скорее". Я оделся - мы пошли.
Мы застали Р. в обмороке или в каком-то нервном летаргическом сне. Это
не было притворством; смерть мужа напомнила ей ее беспомощное положение; она
оставалась одна с детьми в чужом городе, без денег, без близких людей. Сверх
того, у ней бывали и прежде при сильных потрясениях эти нервные ошеломления,
продолжавшиеся по нескольку часов. Бледная как смерть, с холодным лицом и с
закрытыми глазами, лежала она в этих случаях, изредка захлебываясь воздухом
и без дыханья в промежутках.
Ни одна женщина не приехала помочь ей, показать участие, посмотреть за
детьми, за домом. Витберг остался с нею; пророк-чиновник и я взялись за
хлопоты.
Старик, исхудалый и почернелый, лежал в. мундире на столе, насупив
брови, будто сердился на меня; мы положили его в гроб, а через два дня
опустили в могилу. С похорон мы воротились в дом покойника; дети в черных
платьицах, обшитых плерезами, жались в углу, больше удивленные и испуганные,
чем огорченные; они шептались между собой и ходили на цыпочках. Не говоря ни
одного слова, сидела Р., положив голову на руку, как будто что-то обдумывая.
В этой гостиной, на этом диване я ждал ее, прислушиваясь к стону
больного и к брани пьяного слуги. Теперь все было так черно... Мрачно и
смутно вспоминались мне, в похоронной обстановке, в запахе ладана - слова,
минуты, на которых я все же не мог не о