Ехавши от Орлова домой мимо обер-полицмейстерского дома, мне пришло в
голову попросить у него открыто дозволение повидаться с Огаревым.
Я от роду никогда не бывал прежде ни у одного полицейского лица. Меня
заставили долго ждать, наконец обер-полицмейстер вышел.
Мой вопрос его удивил. (185)
- Какой повод заставляет вас просить дозволение?
- Огарев - мой родственник.
- Родственник? - спросил он, прямо глядя мне в глаза.
Я не отвечал, но так же прямо смотрел в глаза его превосходительства.
- Я не могу вам дать позволения, - сказал он,- ваш родственник au
secret 7. Очень жаль!
...Неизвестность и бездействие убивали меня. Почти никого из друзей не
было в городе, узнать решительно нельзя было ничего. Казалось, полиция
забыла или обошла меня. Очень, очень было скучно. Но когда все небо
заволокло серыми тучами и длинная ночь ссылки и тюрьмы приближалась, светлый
луч сошел на меня.
Несколько слов глубокой симпатии, сказанные семнадцатилетней девушкой,
которую я считал ребенком,; воскресили меня.
Первый раз в моем рассказе является женский образ... и, собственно,
один женский образ является во всей моей жизни.
Мимолетные, юные, весенние увлечения, волновавшие душу, побледнели,
исчезли перед ним, как туманные картины; новых, других не пришло.
Мы встретились на кладбище. Она стояла, опершись на надгробный
памятник, и говорила об Огареве, и грусть моя улеглась.
- До завтра, - сказала она и подала мне руку, улыбаясь сквозь слезы.
- До завтра, - ответил я.., и долго смотрел вслед за исчезавшим образом
ее.
Это было девятнадцатого июля 1834.
ГЛАВА IX
Арест. - Добросовестный. - Канцелярия Пречистенского частного дома. -
Патриархальный суд.
..."До завтра", - повторял я, засыпая.., на душе было необыкновенно
легко и хорошо.
Часу во втором .ночи меня разбудил камердинер моего отца; он был раздет
и испуган. (186)
- Вас требует какой-то офицер,
- Какой офицер?
- Я не знаю.
- Ну, так я знаю, - сказал я ему и набросил на себя халат.
В дверях залы стояла фигура, завернутая в военную шинель; к окну
виднелся белый султан, сзади были еще какие-то лица, - я разглядел казацкую
шапку,
Это был полицмейстер Миллер.
Он сказал мне, что по приказанию военного генерал-губернатора, которое
было у него в руках, он должен осмотреть мои бумаги. Принесли свечи.
Полицмейстер взял мои ключи; квартальный и его поручик стали рыться в
книгах, в белье. Полицмейстер занялся бумагами; ему все казалось
подозрительным, он все откладывал и вдруг, обращаясь ко мне, сказал:
- Я вас попрошу покамест одеться: вы поедете со мной.
- Куда? - спросил я.
- В Пречистенскую часть, - ответил полицмейстер успокоивающим голосом.
- А потом?
- Дальше ничего нет в приказании генерал-губернатора.
Я стал одеваться.
Между тем испуганные слуги разбудили мою мать; она бросилась из своей
спальни ко мне в комнату, но в дверях между гостиной и залой была
остановлена казаком. Она вскрикнула, я вздрогнул и побежал туда.
Полицмейстер оставил бумаги и вышел со мной в залу. Он извинился перед моею
матерью, пропустил ее, разругал казака, который был не виноват, и воротился
к бумагам.
Потом взошел мой отец. Он был бледен, но старался выдержать свою
бесстрастную роль. Сцена становилась тяжела. Мать моя сидела в углу и
плакала. Стар
голову попросить у него открыто дозволение повидаться с Огаревым.
Я от роду никогда не бывал прежде ни у одного полицейского лица. Меня
заставили долго ждать, наконец обер-полицмейстер вышел.
Мой вопрос его удивил. (185)
- Какой повод заставляет вас просить дозволение?
- Огарев - мой родственник.
- Родственник? - спросил он, прямо глядя мне в глаза.
Я не отвечал, но так же прямо смотрел в глаза его превосходительства.
- Я не могу вам дать позволения, - сказал он,- ваш родственник au
secret 7. Очень жаль!
...Неизвестность и бездействие убивали меня. Почти никого из друзей не
было в городе, узнать решительно нельзя было ничего. Казалось, полиция
забыла или обошла меня. Очень, очень было скучно. Но когда все небо
заволокло серыми тучами и длинная ночь ссылки и тюрьмы приближалась, светлый
луч сошел на меня.
Несколько слов глубокой симпатии, сказанные семнадцатилетней девушкой,
которую я считал ребенком,; воскресили меня.
Первый раз в моем рассказе является женский образ... и, собственно,
один женский образ является во всей моей жизни.
Мимолетные, юные, весенние увлечения, волновавшие душу, побледнели,
исчезли перед ним, как туманные картины; новых, других не пришло.
Мы встретились на кладбище. Она стояла, опершись на надгробный
памятник, и говорила об Огареве, и грусть моя улеглась.
- До завтра, - сказала она и подала мне руку, улыбаясь сквозь слезы.
- До завтра, - ответил я.., и долго смотрел вслед за исчезавшим образом
ее.
Это было девятнадцатого июля 1834.
ГЛАВА IX
Арест. - Добросовестный. - Канцелярия Пречистенского частного дома. -
Патриархальный суд.
..."До завтра", - повторял я, засыпая.., на душе было необыкновенно
легко и хорошо.
Часу во втором .ночи меня разбудил камердинер моего отца; он был раздет
и испуган. (186)
- Вас требует какой-то офицер,
- Какой офицер?
- Я не знаю.
- Ну, так я знаю, - сказал я ему и набросил на себя халат.
В дверях залы стояла фигура, завернутая в военную шинель; к окну
виднелся белый султан, сзади были еще какие-то лица, - я разглядел казацкую
шапку,
Это был полицмейстер Миллер.
Он сказал мне, что по приказанию военного генерал-губернатора, которое
было у него в руках, он должен осмотреть мои бумаги. Принесли свечи.
Полицмейстер взял мои ключи; квартальный и его поручик стали рыться в
книгах, в белье. Полицмейстер занялся бумагами; ему все казалось
подозрительным, он все откладывал и вдруг, обращаясь ко мне, сказал:
- Я вас попрошу покамест одеться: вы поедете со мной.
- Куда? - спросил я.
- В Пречистенскую часть, - ответил полицмейстер успокоивающим голосом.
- А потом?
- Дальше ничего нет в приказании генерал-губернатора.
Я стал одеваться.
Между тем испуганные слуги разбудили мою мать; она бросилась из своей
спальни ко мне в комнату, но в дверях между гостиной и залой была
остановлена казаком. Она вскрикнула, я вздрогнул и побежал туда.
Полицмейстер оставил бумаги и вышел со мной в залу. Он извинился перед моею
матерью, пропустил ее, разругал казака, который был не виноват, и воротился
к бумагам.
Потом взошел мой отец. Он был бледен, но старался выдержать свою
бесстрастную роль. Сцена становилась тяжела. Мать моя сидела в углу и
плакала. Стар