дрожки застучали, и слезы полились у меня градом.
Душа переполнилась. Это были первые и последние слезы во все время
заключения.
К утру канцелярия начала наполняться; явился писарь, который продолжал
быть пьяным с вчерашнего дня, - фигура чахоточная, рыжая, в прыщах, с
живот-норазвратным выражением в лице. Он был во фраке кирпичного цвета,
прескверно сшитом, нечистом, лоснящемся. Вслед за ним пришел другой, в
унтер-офицерской шинели, чрезвычайно развязный. Он тотчас обратился ко мне с
вопросом:
- В театре, что ли-с, попались?
- Меня арестовали дома.
- И сам Федор Иванович?
- Кто это Федор Иванович? (189)
- Полковник Миллер-с,
- Да, он.
- Понимаем-с, - он моргнул рыжему, который не показал никакого участия.
Кантонист не продолжал разговора; он увидел, что я взят не за буянство, не
за пьянство, и потерял ко мне весь интерес, а может, и боялся вступить в
разговор с опасным арестантом.
Спустя немного явились разные квартальные, заспанные и непроспавшиеся,
наконец просители и тяжущиеся.
Содержательница публичного дома жаловалась на полпивщика, что он в
своей лавке обругал ее всенародно и притом такими словами, которые она,
будучи женщиной, не может произнести при начальстве. Полпивщик клялся, что
он таких слов никогда не произносил. Содержательница клялась, что он их
неоднократно произносил и очень громко, причем она прибавляла, что он
замахнулся на нее и если б она не наклонилась, то он раскроил бы ей все
лицо. Сиделец говорил, что она, во-первых, ему не платит долг, во-вторых,
разобидела его в собственной его лавке и, мало того, обещала исколотить его
не на живот, а на смерть руками своих приверженцев.
Содержательница, высокая, неопрятная женщина, с отекшими глазами,
кричала пронзительно громким, визжащим голосом и была чрезвычайно
многоречива. Сиделец больше брал мимикой и движениями, чем словами.
Соломон-квартальный, вместо суда, бранил их обоих на чем свет стоит.
- С жиру собаки бесятся! - говорил он. - Сидели б, бестии, покойно у
себя, благо мы молчим да мирволим. сидишь, важность какая! поругались - да и
тотчас начальство беспокоить. И что вы за фря такая? словно лам в первый раз
- да вас назвать нельзя, не выругавши, - таким ремеслом занимаетесь.
Полпивщик тряхнул головой и передернул плечами в знак глубокого
удовольствия. Квартальный тотчас напал на него.
- А ты что из-за прилавка лаешься, собака? хочешь в сибирку?
Сквернослов эдакой, да лапу еще подымать - а березовых, горячих№ хочешь?
(190)
Для меня эта сцена имела всю прелесть новости, она у меня осталась в
памяти навсегда; это был первый патриархальный русский процесс, который я
видел.
Содержательница и квартальный кричали до тех пор, пока взошел частный
пристав. Он, не спрашивая, зачем эти люди тут и чего хотят, закричал еще
больше диким голосом:
- Вон отсюда, вон, что здесь торговая .баня или кабак?
Прогнавши "сволочь", он обратился к квартальному:
- Как вам это не стыдно допускать такой беспорядок? сколько раз вам
говорил? уважение к месту теряется,-шваль всякая станет после этого Содом
делать. Вы потакаете слишком этим мошенникам. Это что за человек? - спросил
он обо мне.
- Арестант, - отвечал квартальный, - которого привезли Федор Иванович,
тут есть бумажка-с.
Частный пробежал бумажку, посмотрел на меня, с неудовольствием
Душа переполнилась. Это были первые и последние слезы во все время
заключения.
К утру канцелярия начала наполняться; явился писарь, который продолжал
быть пьяным с вчерашнего дня, - фигура чахоточная, рыжая, в прыщах, с
живот-норазвратным выражением в лице. Он был во фраке кирпичного цвета,
прескверно сшитом, нечистом, лоснящемся. Вслед за ним пришел другой, в
унтер-офицерской шинели, чрезвычайно развязный. Он тотчас обратился ко мне с
вопросом:
- В театре, что ли-с, попались?
- Меня арестовали дома.
- И сам Федор Иванович?
- Кто это Федор Иванович? (189)
- Полковник Миллер-с,
- Да, он.
- Понимаем-с, - он моргнул рыжему, который не показал никакого участия.
Кантонист не продолжал разговора; он увидел, что я взят не за буянство, не
за пьянство, и потерял ко мне весь интерес, а может, и боялся вступить в
разговор с опасным арестантом.
Спустя немного явились разные квартальные, заспанные и непроспавшиеся,
наконец просители и тяжущиеся.
Содержательница публичного дома жаловалась на полпивщика, что он в
своей лавке обругал ее всенародно и притом такими словами, которые она,
будучи женщиной, не может произнести при начальстве. Полпивщик клялся, что
он таких слов никогда не произносил. Содержательница клялась, что он их
неоднократно произносил и очень громко, причем она прибавляла, что он
замахнулся на нее и если б она не наклонилась, то он раскроил бы ей все
лицо. Сиделец говорил, что она, во-первых, ему не платит долг, во-вторых,
разобидела его в собственной его лавке и, мало того, обещала исколотить его
не на живот, а на смерть руками своих приверженцев.
Содержательница, высокая, неопрятная женщина, с отекшими глазами,
кричала пронзительно громким, визжащим голосом и была чрезвычайно
многоречива. Сиделец больше брал мимикой и движениями, чем словами.
Соломон-квартальный, вместо суда, бранил их обоих на чем свет стоит.
- С жиру собаки бесятся! - говорил он. - Сидели б, бестии, покойно у
себя, благо мы молчим да мирволим. сидишь, важность какая! поругались - да и
тотчас начальство беспокоить. И что вы за фря такая? словно лам в первый раз
- да вас назвать нельзя, не выругавши, - таким ремеслом занимаетесь.
Полпивщик тряхнул головой и передернул плечами в знак глубокого
удовольствия. Квартальный тотчас напал на него.
- А ты что из-за прилавка лаешься, собака? хочешь в сибирку?
Сквернослов эдакой, да лапу еще подымать - а березовых, горячих№ хочешь?
(190)
Для меня эта сцена имела всю прелесть новости, она у меня осталась в
памяти навсегда; это был первый патриархальный русский процесс, который я
видел.
Содержательница и квартальный кричали до тех пор, пока взошел частный
пристав. Он, не спрашивая, зачем эти люди тут и чего хотят, закричал еще
больше диким голосом:
- Вон отсюда, вон, что здесь торговая .баня или кабак?
Прогнавши "сволочь", он обратился к квартальному:
- Как вам это не стыдно допускать такой беспорядок? сколько раз вам
говорил? уважение к месту теряется,-шваль всякая станет после этого Содом
делать. Вы потакаете слишком этим мошенникам. Это что за человек? - спросил
он обо мне.
- Арестант, - отвечал квартальный, - которого привезли Федор Иванович,
тут есть бумажка-с.
Частный пробежал бумажку, посмотрел на меня, с неудовольствием